Ныне рассеялось все, избыло и вовсе забыто. Остался лишь след, который и не определить словом земным, человеческим… Что-то говорил ему старый пан Свентожицкий – будто бы рыба безмолвно отверзала полупрозрачные губы, – пан Ежи-Юрась только кивал чему-то, поминутно одергивая разноцветный камзол и теребя в раздумье о своем конец русого уса, – молодая и горячая кровь в голове гудела набатно, призывно, и он старался не смотреть в сторону пани Кристины, лишь краешком зрения захватывая полуовал ее розового лица, на котором дрожали тени и отсветы колеблемой ветром листвы… Что-то о поле, о пустоши, – да-да, я внимательно слушаю вас, досточтимый пан Лешек, – да, вот рекомендую вам, мосце пане, свою дочь Кристину – piękna dziewczyna, ładna kobieta[17] – на выданье и на загляденье, не так ли? Сам не устаю любоваться этой трояндой… Да не за кого отдавать сей перл вселенной: захудалость одна позосталась в наших краях после Московской войны – столько молодежи полегло под Смоленском, и нет уже рыцарей, нет… – и снова пан Свентожицкий вел свое о пустоши или о чем там еще, а пан Ежи-Юрась видел краешком глаза только ее, пани Кристину, и она тоже смотрела на молодого брацлавского старосту, – и мягко улыбнулась ему неожиданно… Может, вы последний рыцарь на подольской земле… Было ли сказано так? – староста теперь уже вспомнить не мог.
Рочки шумели в тот месяц октябрий-październik долго и щедро – пенное пиво и поставные меды лились широкой рекой, ибо, сдается, то выпало первое мирное время, когда войны и свары до срока утихли, – и пан Ежи-Юрась гулял с юной пани Кристиной по старому парку, укрытому толстым ковром облетевшей листвы, и бережно целовал ее холодную руку в молчании и сокровенности предзимней поры… Она ничего не обещала ему, да он и не ждал от нее обещаний, ибо что может обещать женщина-полька? Достаточно было того, что она позволяла ему быть рядом с ней.
«Мне не хочется возвращаться…» – только и сказала она, и только потом, много спустя староста Ежи-Юрась осознал трагическую глубину этих слов. Он снова и снова пытался вспомнить о том, чего все же хотел старый пан Лешек: какое-то поле, какая-то пустошь, без чего он не мыслил окончания своих дней, какие-то невысказанные, но подразумеваемые обещания. И пани Кристина, ослепившая его зрение как свет открытого солнца, когда ничего уже не видишь, кроме красных кругов и пульсирующей крови в висках, – и ее голос… И прохлада ладони… Да, помнится, он отдал приказание составить какую-то грамоту на то поле – решение судовых рочек, делал оттиск гродской печати в мягком теплом воске красного цвета… Да, поле, которое числилось за старым Цурковским…
Боже мой, – думал пан Ежи-Юрась, лежа в пустой и гулкой ночи своего падения и позора, – ведь никого из них уже нет на земле, и я отраженно и призрачно вспоминаю, как пани Кристина пришла ко мне в глухой час полуночи – рочки уже завершились, и шляхта разъезжалась на грунты свои и в поместья, – поутру уже в путь отправлялись и Свентожицкие. И я со свечей в дрожащей неверной руке провел ее наверх в вязкую и непроглядную темь спальных покоев, – и я помню легкий шелест тонкого шелка, когда ее платье упало к ее обнаженным длинным ногам, лунно просвечивающим в темноте, и пространство вокруг немо и страшно молчало, кроилось на черные с блеском куски, в безмолвии расседающиеся от жаркого потустороннего пламени, – и я видел, не веря собственным глазам, столь совершенное тело ее, сминаемое волной судороги и страсти, но ко мне ли? Или это столь присуще от века женскому естеству, что неважен партнер, не нужен адресат, но неведомая и всевластная сила возгоняет женское предвечное к живительной влаге мужского семени, в достижении метафизической цели продления и продолжения жизни?
И я вдыхал жасминовый запах ее гладкой молодой кожи, душистость и пряность волос, и, казалось мне, видел ее расширенные зрачки, из которых смотрело на меня то, что было древнее нас вместе взятых и древнее земли…
Свеча выпала из моих пальцев, стукнула об пол и погасла, кратко задымив фитильком, и я уже стоял перед ней на коленях, шепча ее имя, словно молитву, – она погрузила ладонь свою в мои волосы… Что со мной было? Как определить это? Потрясение? Да. Но такое, когда сдвигается все так, что моря становятся горами и горы опускаются на дно океана, если допустить таковую метафору. К полудню наступившего дня пошел первый снег новой зимы, – как в горячке припоминал староста Струсь, и не обыденные эти воспоминания вполне имели под собой объяснение: а чем еще было ему заниматься в каморке у пана Ковальчука, если только не вынимать из забытых вместилищ памяти эти сохлые листья того, чего давно уже не стало на свете, – и снег был мягким, сырым, отливающим забытой небесной голубизной. Свентожицкие уехали.