Возвращение со Станций сулило ему необычайные возможности – уже назначенные встречи с Ларвиком и с Госхином, консультации с астронавтами, когда-то выходившими на орбиту, вхождение в круг специалистов, от которых зависят целые области знаний. Тесный чудесный мир. Чувство причастности заставляло сердце биться учащенно. Пожалуй, даже эпидемии на пользу прогрессу. Захлестывая
С некоторым недоумением Гай всмотрелся в проектируемую гинфом сцену из романа Отто Цаальхагена. Некий не названный по имени человек, суетливый, еще не урод, но с явными задатками урода, обматывал скотчем мохнатую морду некоего существа.
«Собака…» – выдохнул кто-то.
«Тварь», – не согласился другой.
Конечно, речь шла об отклонениях в психике.
Собак нельзя держать в Экополисе. Любой биологический объект здесь рассматривается как носитель болезнетворных организмов. Хозяина собаки (или твари) явно мучила запрещенная любовь к животным. Дежурство на Масляных заводах занимало у него всего одни сутки в неделю, но на эти сутки собака (или тварь) должна была оставаться в квартире одна, вот кто-то и свистнул. Вместо того чтобы заняться ликвидацией страшной аварии на Химическом уровне (сердце Гая тревожно стукнуло), хозяин мохнатой твари постоянно торопился вернуться домой…
Гай тщетно искал новенькую.
Разумеется, она не назначала ему встречу.
Она только упомянула имя писателя. Это даже не повод ее искать.
Собачьи глаза – влажные, преданные – раздражали Гая. Зато будущее радовало.
Где-то через год
Биоэтика во все внесла свои коррективы. Содержание лабораторных собак, крыс, кроликов, даже мушек-дрозофил попало под прямой контроль смешанных комиссий. Конечно, научные прогнозы того времени страдали прямолинейностью, поскольку в их основе лежал метод прямой экстраполяции. Только создав мощную партию, биоэтики смогли начать планирование по-настоящему нового мира. Уроды тянулись к ужасному единению с матерью-природой, а люди Экополиса энергично отказывались от нефункциональных форм. Долой чумных сусликов, малярийный гнус, больную рыбу, лосей, вонючих скунсов.
Только человек!
– Я нашла вас!
Возможно, новенькая и не искала Гая, но надо же что-то сказать.
Он готов был принять любой вариант, тем более что до вылета в Ацеру оставалось всего два часа. Впрочем, само понимание того, что он находится в сердце Экополиса, наполняло Гая гордостью. Командировка на дальние Станции всегда открывает перспективы. Он не Ким Курагин, он не сорвется. Новенькая, конечно, ничем не напоминала Мутти, может, даже слишком спортивна, но в прекрасных зеленоватых глазах Гай видел
– Почему вы так смотрите на меня?
– Вы похожи на мою сестру.
– Вы нас познакомите?
– К сожалению, это невозможно.
– Вы поссорились?
– О нет…
Она спохватилась:
– Простите меня. Вы же Гай Алдер…
Конечно, она знала историю похищения Гайи.
– В детстве мы поклялись всегда быть вместе, – зачем-то объяснил он.
Она понимающе кивнула. Люди вокруг кружились, никого при этом не задевая ни локтем, ни краем шуршащего платья. Напитки в необычных бокалах, мерцающее, ничего не напоминающее стекло, голографическая собака на подиуме гинфа. «Фиолетовые тени на эмалевой стене». Надвигался час вопросов.
«Северный Язык…»
«Ветры с северных Территорий…»
«Нацбез очищает Камышовое плато…»
«Декоративная каллиграфия…»
«Новая мораль…»
Оказывается, новенькая хорошо знала писателя. По крайней мере, Отто Цаальхаген откликнулся на ее зов сразу. В крупных кудрях, как в олимпийском венке, он подошел, окруженный учениками и почитателями, и на Гая пахнуло потом – сладковатым, рассеивающимся.
– Что вы думаете о крысах?
Ученики и почитатели насторожились.
Все они были разные, но любой готов был кинуться на оппонента по первому приказу учителя, по одному лишь его кивку. На слова новенькой кто-то вызывающе приподнял бровь – в отяжеленных веках проглядывали древние северные корни, кто-то агрессивно сверкнул зеленоватыми глазами.
– Сильные твари.
Новенькая не разделяла убеждений писателя:
– Может, и сильные. Но мы никогда ими не восхищались.
– Попробуйте взглянуть на это с точки зрения самих крыс.
