– Этот город имеет удивительную способность не надоедать и нравиться только тебе. Ты только приехала, тебя держит учеба, родня, друзья… Я видел, ты с милицией дружишь. У нас с милицией дружат, когда деваться некуда. Я же общаюсь с теми, с кем хочу, но и за них не держусь. У каждого, кто здесь рос, была мечта – вырваться отсюда.
– Почему?
– Мне бы многое надо рассказать, а я не могу. Превратился в коробочку чужих тайн.
– Это Юх заставляет тебя уехать?
– Скорее вынуждает. Только сам об этом не догадывается. В отличие от сокурсников я кладбище свое мог открыть намного раньше. Я вообще старался раньше всех войти в эту профессию: подрабатывал на скорой, часто бывал на трупах, ассистировал на операциях, то есть подавал инструменты, только чтоб наблюдать за руками врача. Юх, на беду мою, похвастался как-то Роглаеву и Бактыбаеву. А они решили использовать мои навыки и мою будущую профессию в своих целях. Юх еле отмазал меня от них. Хожу-брожу за ним, сам не знаю для чего. Не хватает духу покончить со всем этим. Я живу в страшной сказке среди вурдалаков, леших, водяных, кикимор болотных… Сгинь, нечистая сила! – забылся в какой-то момент. – Но теперь и Юх не может ничем помочь. Ему самому требуется помощь. А Роглаев от меня просто так не отвалит. Ты передай своей подружке Санни, чтоб держалась от него подальше. И сама, когда вырастешь, тоже не связывайся. Для него люди – мусор.
– Уж я-то точно ему не приглянусь. А Санни передам.
– Еще как приглянешься. И не только ему. Помяни мое слово, лет через пять-шесть всех Сонек за пояс заткнешь. – Закусив губу, с любопытством изучает меня. – Глаз у меня наметан на будущих роковух. Слава богу, я буду в это время далеко.
Издевается. Видимо, я его забавляю. Ну хоть что-то вызываю в человеке, которому просто так никто не нужен. Но все равно чувствую себя глубоко польщенной и малость согретой. В благодарность тоже захотелось поделиться каким-то неизведанным теплом. Или, наоборот, от переизбытка чувств непреодолимое желание ущипнуть, укусить его за щеку.
Я снимаю с руки Папины часы и протягиваю ему.
– О, «Амфибия»! – Берет он глянуть из интереса. – Чьи они?
– Ничьи. Нашла по дороге. Это тебе.
– Если ничьи, то возьму. – И испытующе смотрит на меня.
Но я ничем себя не выдала. И самым беззаботным тоном спрашиваю, хотя знаю прекрасно:
– Что такое «Амфибия»?
Это такой глупый, но действенный девичий трюк: если хочешь завоевать парня, спроси у него про то, что он знает. Он почувствует себя значимым и проникнется к тебе.
– Видишь? – Показывает на обратной стороне выгравированный морской закат. – Чем больше море и меньше лучи, тем на большую глубину можно погружаться с ними. Полное море – до 30 метров, половина моря – до 15, меньше половины – до 8. Хотя до 30 метров – это, конечно, полная ерунда.
– Почему?
– Ну кто, кроме водолазов, будет до 30 погружаться? – Перебирает он пальцами сверкающие звенья металлического браслета. – У водолазов другие – свои часы.
Как ни странно, оказавшись с Эдиком Часовым на одном квадратном метре, чувствуя его дыхание, нисколько не стесняюсь. Могу спокойно всматриваться в его большие темные глаза. Такое вообще может быть? Если любишь, то обязательно стесняешься. Когда я могла позволить себе так расслабленно стоять с приятным мне человеком, не ожидая подвоха, агрессии, умысла, обидных шуток? Я не сдержалась: приблизилась, поднялась на носочках и, снова зажмурившись, душевно обняла Эдика за шею, как брата, прижавшись лицом к его груди. На меня находят иногда приступы телячьей нежности. Когда-то мечтала обнять таким образом Папу. Проницательный Эдик Часов все понимает, прижимает к себе, успокаивает. И только тогда я на время выдыхаю. Вечную нервическую потребность казаться кем-то, что-то изображать как рукой снимает. Он, наверно, человек-реагент или, как с фотографиями, человек-проявитель, превращающий скрытое изображение в видимое. Ему невозможно солгать, всякая ложь становится очевидной. И жить с таким человеком невыносимо, потому что жить и не врать нельзя. Да, я повторяю за кем-то услышанные банальности, чужие затертые истины. Но, с другой стороны, что же нам, «малолеткам», еще остается? Ведь что бы мы ни придумали, все это уже пройдено предыдущими поколениями.
От переизбытка чувств меня пробивает на смех. Но смех без причины, сами знаете…
– Ты чего? – удивляется Эдик Часов.
– Ничего. Просто любуюсь. – Продолжаю жмуриться. Как-то неловко открывать в такой момент глаза.
– Ты же не смотришь.
– Я всем кожным покровом на тебя смотрю.
Мой нервный смех оказался заразительным. Эдик Часов не стал бороться с собой. Смех у него такой же, как и он: сдержанный, немногословный.
