Из будущего черновика Татарки
Герка в счастливые годы конкурентов не знал. Да и потом не знал. Забил на всех, ничьим мнением не интересовался. Но настал день, когда умылся, побрился, постригся, погладился и надел из общего с матерью комода все чистое и новое, вернее, забытое и давнее из той бывшей женатой жизни. Порезался, обжегся, от матери обеда не получил, но галстук повязал, ботинки начистил, кепку натянул, ранние цветы нарвал и, не торопясь, вышел за калитку к неудовольствию наблюдающей в окно матери, которая к его походам «туда» была настроена еще более враждебно, чем к выпивке, и из двух зол предпочитала последнее.
Соперник объявился сравнительно недавно. Вернее, он уже сломал Герке жизнь, но вдруг снова решил напомнить о себе. Герка тогда ушел – мать послушал. Теперь он возвращается к бывшей жене в ее день рождения, неся букет и щурясь на солнце.
Соперник кинулся на него и, вцепившись в горло, потащил вниз к мусоропроводу, прежде чем бывшая жена успела спрятаться за дверью с маленьким сыном.
– Тебе че надо? Ты че сюда лезешь, помойка?
– Это ты чего лезешь? – хрипел Герка, пытаясь содрать с шеи ненавистную Юхову клешню. – Кради в другом месте. Здесь семья, здесь нормальные люди живут, а ты…
– Семья, – передразнили его. – Иди проспись, чума! Пропил последние мозги. Пацан мой, слышишь меня ты? Это мой пацан, хорош таскаться сюда. Эта женщина мне его родила по большой и неравной любви. А тебя и тогда никто не спрашивал. Иди гуляй дальше, дыши, на солнышке грейся. Герой – кверху дырой. Хорош пастись здесь, круги вокруг дома наяривать. Еще раз увижу – сожру тебя. И брата твоего сожру. Сроду дерьма такого в одной семье не видывал. А пацан мой!..
Герка опускался, не находя опору, думая о спасительном забытьи, в котором рассеются все муки и к которому можно уплыть через узкое горлышко… У него ничего нет! Душа его, состояние – лестничная клетка с сырыми и исписанными гадостями стенами, с мусоропроводом и только что захлопнувшейся дверью, за которой скрылись те, кем жил.
Надо добавить психологизма!!!
Эдик собрал нам рюкзак с едой, и мы спустились по крутой тропочке к реке, над которой еще висели застывшие пластины гуляющего с ночи пара. В полосах молочного тумана проплывали верхушки деревьев, крыши домов. Потянуло сыростью. В нос ударил запах перегноя. Я по пути с наслаждением присваивала себе (для романа) живописные виды густого порыжелого подлеска на обрывистом противоположном берегу.
Некоторое время шли по берегу, все более нарастающему в высоту, местами каменистую и отвесную. Высоченный могучий дуб будто удерживал этот берег своими корнями от наступавшей воды, размывавшей русло. Ствол его был нашпигован пулями разного калибра. Но самое главное, кто-то и зачем-то привязал к его толстенной ветке старый, очевидно, корабельный, кусок каната, на обрывке которого была горизонтально закреплена труба полуметровой длины. Я ничего подобного раньше не видела. У Хаят в деревне до такого никто не додумался бы.
