Мы присели на бревно, поросшее мхом, с видом на мглистую реку, разложились и стали завтракать. Заправились, собственно, тем, что Эдик Часов привез вчера с собой: несколько бутиков с сыром и колбасой, термос со сладким густым кофе.
Подкрепившись, Эдик Часов завернул обратно в фольгу недоеденный бутерброд, убрал термос, застегнув на рюкзачке клапан. А потом лег животом на траву, вытащил из новой красной пачки сигарету и, глядя на реку, стал медленно разминать ее перед собой.
– А почему мне не предлагаешь? – дразнюсь.
– А ты один раз уже отказалась.
Помнит! Божечки! Тогда на остановке! Помнит!
– Где-то я слышал, – говорит Эдик, любуясь пейзажем, – что высокоорганизованная, глубоко сознательная, тренированная душа в самые темные времена, несмотря ни на что, способна развлекать себя, замечать прекрасное. Например, сезонные изменения в природе. Или находить приятные отвлекающие занятия. Походу, я не самый высокоорганизованный и сознательный.
Я, слушая его, отваливаюсь на спину и, лениво потягиваясь, закинув руки за голову, покусывая травинку, прикидываю: каким бы разговором его занять, чтоб не так скучно со мной было. Почитать ему, что ли, вслух? Эх, сумка с книжкой осталась в том доме.
– Для чего ты читаешь все время? – Эдик непостижимым образом читает мои мысли.
– А чтобы отложить ее после прочтения и сказать, что неинтересно.
– А я и без этого скажу.
– Не скажи. Так они спросят: «А ты читала? Сначала прочитай, а потом рассуждай». Как, мол, можно составить мнение? А я так и скажу, что читала и мне не понравилось.
– Да кто они-то?
– Всякие. – Пожимаю плечами.
– Не спросят. Мир равнодушнее, чем ты думаешь, – обнадеживает Эдик Часов.
Сколько недель надышаться на Эдика не могу, а возможность хорошенько разглядеть его появилась только теперь. У меня со зрением в последнее время беда. Кажется, идет в минус (надо провериться у окулиста), поэтому до этого в Часова была влюблена авансом. Подвижные дугообразные бровки, ямочка на подбородке и при любом выражении лица, при любом настроении слишком серьезный спокойный взгляд. Взгляд человека, который никогда ничего особенного не ожидает от жизни. Человек просто живет. Делает, что ему положено, но при этом просто живет. Изредка, правда, с доброжелательным интересом и даже кокетством он приподнимает эти самые бровки, дескать, ну что во мне такого занятного?
Туман окончательно рассеялся. Солнце стало тускло отсвечивать на медных гильзах и бутылочных осколках. Остальные деревья и пни тоже исковерканы пулями.
– Это Юх здесь раньше с Бактыбаевым и Роглаевым пристреливался, отрабатывал точность, – объясняет Эдик Часов. – Для охоты.
Докурив, Эдик стал учить меня раскачиваться на тарзанке. Вернее, сам залихватски раскачивался и при этом комментировал действия. Сначала, крепко ухватившись за перекладину, нужно что есть силы оттолкнуться и чуть согнуть ноги в коленях.
Тарзанка ужасно скрипит, стонет, от этого делается не по себе. И ветка дуба покачивается. Кажется, что канат вот-вот лопнет, а ветка треснет и рухнет вниз, но это только кажется. Нет ничего надежнее смоленого корабельного каната и столетнего дуба.
И коли уж я такая отчаянная и без царя в голове, дальше Эдик начал объяснять, как прыгать в воду. Не сейчас, конечно, а на будущее, в какой-нибудь беззаботный день знойного лета. Перед тем, как бултыхнуться в реку, надо набрать в легкие воздух и поднять над собой руки, чтобы без всплеска войти в воду.
– С моей безголовостью, как ты говоришь, я до следующего лета не доживу, – мрачно шучу и гляжу в воду.
– Ты нас всех переживешь, – обещает прозорливый Эдик Часов (и тоже ведь как в воду глядел, но уже в фигуральном плане), – а потом мемуары напишешь.
– Ты тоже вместе со мной помирать собрался?
– Ну а что ты будешь делать, если я умру? – решил поддержать игру Эдик Часов. Я заметила: ему когда с людьми скучно (очень часто, кстати), он либо ставит в игнор, либо начинает откровенно стебать. Ну или это моя мнительность, что вернее всего. – Например, я завтра уезжаю и вряд ли уже вернусь. И для тебя, я так понял, это будет, как если бы я умер.
Вот почему он так терпелив со мной. Потому что больше не придется выносить мое присутствие. Вот и все, что мне отмерено: кусок Люсиного пирога за столом только после Малого; знакомство с Папой только после всех его нескончаемых, продолжительных командировок; ненаглядный Эдик Часов в последний день перед отъездом…
Новость меня настолько потрясает, что нет сил продолжать словесную пикировку. Не могу притворяться. Вымолвила первое попавшееся, наивно полагая, что смогу отговорить:
– Но здесь же так хорошо!
