Да, определенно когда-то у нас на двоих была одна планета, на которой мы вместе росли, жили… Пока в один из дней не прилетел за нами звездолет. Он забрал нас, но на просторах Млечного Пути потерпел крушение и свалился на чужую Землю. При неудачной посадке память нам отшибло напрочь. Нас развели по разные стороны, мы затерялись в толпе, нас внедрили в разные семьи. И теперь мы оба осваиваемся, выгрызаем себе чужое пространство. А при случайных встречах смутно друг о друге догадываемся.
В воздухе отчетливо разливается тот самый устойчивый запах табака, знаменующий, предвосхищающий появление Юха и надолго сохраняющий его за собой. А сам он внутри этого удушливого зловонного облака появляется как бы чуть позже.
Эдик Часов при его появлении сразу отстраняется от меня и весь подбирается. Я оборачиваюсь на этого Юха. И, наконец, мы можем рассмотреть друг друга хорошенько. Правда, недолго. У Юха взгляд – лезвие. Как полоснет, а сам при этом глазом не поведет, ни один мускул на лице не дрогнет. Лицо из-за смуглости и худобы очень выразительное, но почти безжизненное, испещренное множеством морщинок, с усталым, как у Эдика, выражением, отсутствием интереса к жизни и противностью самому себе. Но, в отличие от лица того же Эдика, готовое время от времени страшно оживиться, скривиться в ухмылке при виде или участии в чем-то постыдном. Если бы я включила такого персонажа в свой роман про фрейлину, то непременно написала бы, что у него блуждающий взор потерянного мерзавца. Хоть они с рыжим Роглаевым и не похожи, но что-то неуловимое их объединяет: какая-то вместе нажитая атмосфера, груз общих грехов, тяжесть общей вины, что ли…
Да уж! Чем такого отца иметь, то уж лучше никакого. И как Эдику Часову не противно с таким? Юх наводит на меня полнейший ужас.
– О чем бы вы сейчас ни печалились, молодежь, все уйдет той же водой, в которую вы плюетесь, – хрипато, не откашлявшись, выдавливает из себя Юх. – Каждые три года в корне меняют смысл прожитой жизни. Думаете, почему река быстрая и чистая? Потому что она всегда идет дальше. Надо быть морем, чтобы принять грязный поток и остаться чистым1. Но никто не может быть морем. Все только люди.
– И там не хочу жить я, где каждый плюет. Никто не носит золота во рту2[7], – в тон ему отвечает Эдик Часов.
– Для чистого все чисто.
Эдик легкой усмешкой дает понять, что это последнее слово и оно за Юхом. Видно, что между родителем и чадом, при всей их противоположности, полное взаимопонимание. У
Юх, не отлепляя пахитоски от губы, дует пиво (из пустого холодильника). Как у него это получается, ума не приложу. Виртуоз! Каждый глоток, судя по выражению, обладает для него живительной силой и приносит невероятное облегчение.
И продолжает, не отрываясь, пристально изучать меня.
– Представишь мне свою мамзель? – бесцеремонно кивает Юх на меня, отчего сжимаются все мои внутренности.
Но с Эдиком не так страшно. Он защитит. Он, как домовой, временно исполняющий обязанности ангела-хранителя, вовремя даст фантомной собаке команду «Фу!». Или как дрессировщик, которому запросто засунуть свою голову в пасть льву или тигру. Потому что знает секрет: надо навернуть на клыки хищника его же губы, чтобы тот не сжал челюсти, иначе придется прокусить собственные губы.
«Телохранитель» мнется, не торопится нас представить друг другу.
– Девушка местная, – уходит от ответа.
Юх с презрительной миной выслушивает его.
– А велик, который я еще со вчера заприметил, тоже местный?
Эдик Часов молчит. Ага, заволновался, значит, дело мое труба. Я, потупив взор, инстинктивно отступаю назад. И точно, Юх вынимает из-за спины мою наплечную вязаную сумочку и вытряхивает оттуда все мое барахло. А там, кроме воды и книжки, фотик, бинокль, студенческий. Поднимает билет и вертит им перед Эдиком, как неопровержимым доказательством моей вины, узнать бы еще какой.
– Что ж ты делаешь, дружочек? – шипит на него Юх с побелевшим от злости лицом и вытянутыми в ниточку губами. – Ты ж нас под монастырь подведешь.
– Не кипишуй, она ко мне приехала.
– Именно вчера. Бывают же в жизни совпадения! – И снова вызверился в мою сторону.
Но Эдик Часов преграждает ему путь, с силой двумя руками надавливая на плечи:
– Она не при делах. Она такой же фигней страдает, как ее дядя, Герман этот…
Ничего себе! Я перед ним всю душу вывернула, а оказалось, фигней страдала.
Пока они выясняют, я старательно делаю бестолковый вид, изучаю свои ногти, словно не понимаю, о чем речь. Но нервы накалены до предела! И я действительно не понимаю, чем уж так насолила этому Юху?
Подхожу к тарзанке, от нечего делать разглядываю ее. Никогда не видела судовой канат. Некоторые вещи и предметы говорят сами за себя. Та же выхухоль, например. Ее тоже никогда не видела, но почему-то уверена, что точно узнаю, если когда-нибудь увижу.
