– Насмешка судьбы: я прикончил его под этой самой Верой Волошиной. Сначала пошатался туда-сюда, покрутился. Слышу – стоны глухие, загибается кто-то, будто зверя какого подстрелили. Ринулся – и точно: притаился, подыхает мой бывший дружбан, корчится изо всех сил, зубами скрипит на меня. Спросил у него: «За что?» А он, дескать, зарываться я стал сильно, слова мне теперь не скажи, а таких пристреливают, как бешеных псов. Как будто не было тех тридцати лет, что вместе прохавали. А как, скажи мне, с ними разговаривать, если у них вода вместо крови? Никогда не дружи с теми, кого держишь за горло.
– Где машину взял?
– Сначала к тебе хотел. Но есть у меня один должник. Ненадежный, правда. Судоводитель речного корыта Бактыбаева. Все равно пришлось к тебе обращаться.
– Сразу надо было. Не верю я твоему капитану.
– Роглаев враз бы нас тогда вычислил.
– А что с Большим?
Я вся обратилась в слух, вся внимание. Юх не сразу ответил:
– Я действовал сообразно обстоятельствам и шанса никому не дал. Не смотри на меня так! Нет ничего хуже того, когда ты так на меня смотришь! Весь в мать! Ты, в отличие от меня, на войне не был: смерти в бою не видел, предательства не знаешь. У тебя нет разделения на своих и врагов.
Ледяной сосущей тоской отзываются во мне его слова. Разом потемнело в глазах, сознание сломалось, потерялись все прежние смыслы. И как теперь жить дальше? Без Папы. Нет ничего более давящего, невыносимо тягостного, чем беспомощное чувство от утраты близкого человека, погибшего насильственной смертью. За ними нехорошо закрывается вечность, а сделать ничего нельзя: ни крикнуть вдогонку, ни утешить, ни наказать тех, кто закрыл за ними ту дверь. Закрываю лицо руками, пытаюсь подавить стон, но мой голос меня больше не слушается. Он подчиняется чему-то другому. Из груди моей исторгнулся вопль!
Наверху тут же затихли. Прислушиваются, гады! Сердце еще сильнее заходится. Голова кругом. Все размывается перед глазами. Внезапно дикая судорога проходит по всему телу. Едва удерживаюсь на слабеющих ногах, теряю опору. Пытаюсь вынырнуть, нашарить ногами дно. Шлепаю беспорядочно немеющими руками по воде, тем самым взбиваю сумасшедшие фонтаны брызг, которые проносятся передо мной, как в замедленной съемке. Жадно хватаю ртом воздух, но вместо воздуха глотаю воду. Откашливаюсь и снова захлебываюсь. Чувствую, как в странном и жутком оцепенении погружаюсь все больше. На самом краю сознания слышу, как торопятся ко мне сверху, оскользаясь в мокрой траве и глине, с трудом балансируя, налетая на кустарники, путаясь в них и сильно матерясь.
Ветки хлещут нещадно Эдика Часова по лицу, ботинки вязнут в грязи, на подошвы налипают жирные комья вперемешку с сырыми опавшими листьями. Но он все равно не успеет. Не быть тебе, Эдик Часов, моим спасителем. Иуда! Предатель!
Сознание меркнет. Я проваливаюсь в свою пропасть.
Очнулась на том же разложенном диване, только укрытая толстым шерстяным одеялом. Прежде чем разлепить веки, прислушиваюсь к тишине. Из кухни доносится звяканье ложечки о край стакана. Заваривают чай? Обедают? Сколько же я провалялась? Открываю глаза, на настенных часах с кукушкой, таких же, как у Люси, семь часов! Вечера? Или опять утра? На спинке стула моя высушенная одежда. Печку все-таки затопили. В комнате душно.
И душно еще оттого, что надо мной, как все в тех же фильмах Тарантино, нависают две фигуры. Кажется, у киношников такой план называется «взгляд покойника».
Надо мной проплывают знакомые часы на запястье. Папочка! Пришел меня спасти!..
Но нет, это Эдик участливо склоняется, гладит по волосам, потом поддевает голову коленом и, держа за подбородок, пытается влить какую-то гадость с перцем. Тьфу ты, народ, как вы пьете эту водку? Я попыталась вырваться. И, как результат, расплескала половину. При мысли, что, пока спала, Эдик Часов растирал меня той же водкой, а значит, видел без одежды, делается не по себе.
– Зря переводишь добро, – замечает Юх, лениво потягивая пиво из баночки. – Девочка, зачем тебе жизнь? Что ты с ней будешь делать? – со вкусом и мстительным восторгом растягивает он каждое слово, обращенное ко мне.
– Прекращай! Хорош запугивать детей.
– Этих ментят давить в зародыше надо. У них эта сучья кровь генетически, по наследству передается. Породу эту подлую ничем не перешибешь. Залечить этот прыщ, пока он маленький и не самый вредненький. И зеленкой помазать.
– Сколько тебе младенцев надо передушить, чтобы спокойнее себя чувствовать?
– Слышь, – заламывает Юх рассеченную бровь. – Яйца курицу не учат, понял? Не я все это начал. Я жить хочу. И ради тебя в том числе. И мальчики кровавые мне не снятся. Я шкуру свою спасал. Она, как известно, ближе к телу.
– Рубаха, – поправляет Эдик Часов.
– Чего? – не понял Юх.
– Своя рубаха, говорю, ближе к телу, – вздыхает Эдик, – но не суть.
