– Ох, чую, не дадут мне здесь умереть своей смертью, – хватается Юх за голову, – не могу ждать. Пасут меня везде… И ты думаешь, они меня закроют? Да я до суда у них не доживу. Им бабки мои нужны. И не моя свобода, и не мое наказание, и не справедливость, до которой тоже дела никому нет. Мы живем в такой безнадежной бесправной глуши, что нормы жизни сами собой сдвигаются за горизонт. Изо всех сил стараюсь делать вид, что не боюсь. А ведь мне страшно. Как бы проскочить, как бы проскочить? Как на передовой, как на войне – постоянное ожидание конца. Пацаны глупые, они думают, что это и есть жизнь. Другой-то не видели. Что было, то и будет. Я заглянул в эту пропасть… Не стоит там искать ответы на свои вопросы. Но кто знает, может, порядочная братва постепенно придет в себя, выберется из могил и лагерей (не переживай, гниль и отморозки там же и останутся). Будут решать все по совести и по понятиям. И будут еще все спасибо нам говорить.
– Не знаю, ничего не знаю. Знаю только одно: убивать нельзя, – твердит Эдик Часов.
– Нельзя убивать… Знаешь, сколько в мире бесполезных и неприятных людей?
– А ты вообще много видел полезных и приятных? И что ж теперь, не жить никому?
– Никому нельзя помочь, и себе в первую очередь, потому что если наконец отбросил правила и что-то понял, ясно представил тот чистый ад, с которым жил рядом, увидел все так, как оно есть, чего раньше предпочитал не знать, провалился в правду жизни, то жизнь эта кончилась, и ты умер. Ничего не работает. И общественный договор тоже…
Все уживается в человеке – поле брани Света с Тьмою. Нельзя быть однородным. Никто не может быть однородным. Все ломаются, обостряются, все ждут чего-то. Смерти нет, смысла ни в чем нет, и рациональных причин для каких-либо надежд на лучшую жизнь тоже не существует. Чистая душа в прошлом, погубленная жизнь впереди. И нас никто не спрашивает. Нас вынуждают. А потом осуждают. А ты опять хочешь выйти сухим из воды.
Я хочу сказать, что у тебя есть выбор. У меня его не было. Как бы я хотел прожить твою честную чистую жизнь. Но мне шанса такого не дали. Может, с тобой я могу начать все с нуля! Ты интересен всем. С тобой интересно. Тебе не интересно ни с кем. Ты хорошо мыслишь. К тебе грязь не пристает. В тебе есть что-то такое, о чем трудно говорить, не сбиваясь на высокие слова. Элементарная способность отличать хорошее от плохого. Поехали со мной. Это твой город. Он станет твоим. Он тебе подходит. Там даже волосы у девушек блестят на солнце по-другому. Ты во всем видишь вдохновение, а там одна улица, одно название чего стоят! Я, наконец, вернусь к своим рюмочным, задворкам, таксистским притонам с водкой.
– Предлагаешь махнуть в Питер?
– В Ленинград! В мой Ленинград! Твой дед оттуда. Он бросил все, поехал осваивать целину. А мы, его поросль, назад. Завтра на рассвете. На лодочной станции. Все устроено. Будем на новом старом месте строить новую старую жизнь.
– А мать?
– Заберем ее, когда с Роглаевым будет кончено. Женщины никогда меня не предавали. А вот мужики – много раз. Но без тебя мне и ее не надо. Извини, сын, но врать тебе не умею. Ты мне дороже всей моей жизни.
Эдик Часов молчит. Трудно на что-то решиться, когда одинаково ко всему равнодушен.
– Поздняк метаться, – продолжает уговаривать Юх, – тебе деваться некуда. Роглаев с тебя живого не слезет.
– Я объясню, что не при делах.
– Наивный чукотский мальчик. Так он тебе и поверил. Я яблоня, а ты мое яблоко. На роду написано. Другого не надо. Или ты с ней хочешь остаться? – кивает на меня. – Может, в милицию повезет устроиться.
Наконец Юх обращается ко мне и вполголоса, со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками упреждает:
– Значит так, мамзелька! Если хочешь папашку своего снова живым увидеть, вспоминай хорошенько, что тогда ночью покойничек наш Бактыбаев поделывал?
– То есть Большой живой? – восклицает Эдик Часов. – Ну ты и скотина!
Юх расплывается в улыбке, будто то был комплимент.
Я и до этого не собиралась с ними особо откровенничать, а при слове «покойничек» и вовсе отвернулась. В другой раз напугалась бы, но после приступа мною овладела такая отрешенность! Сродни безысходности! И сделать со мной в таком состоянии ничего нельзя. Отбоялась я их всех: и Эдика, и папашку его, и Роглаева с Бактыбаевым. Всех! В печенках у меня сидят. Хочу к бабушке! Хаятушка, забери меня отсюда!
– Она уже говорила, – отвечает за меня Эдик, чтобы тот окончательно не разозлился, – он слонялся возле Веры Волошиной.
– Это то, что я думаю? Тайник?
Все не угомонятся. Мало им смертей. Теперь вот тайник какой-то ищут.
