Гости из «спецкоманды» работали на редкость слаженно. Вся лишняя охрана была удалена из здания. Быстро отчистили от посторонних и внутренний двор. Краем глаза, Павел Платов видел, как мимо него пронесли скатанный в рулон ковер, и погрузили в нервно рычащий в ночной тишине, «воронок».
Домой его не отпустили, без каких либо объяснений. Утром, когда его сопроводили в подвал родного заведения, он мысленно простился с жизнью. Двое знакомых охранников, привычно козырнув, оставили его посредине хорошо известной ему камеры. Вряд ли, они были в курсе происходящего; иначе и отношение было бы соответствующим.
Он сам не раз сопровождал сюда подследственных – врагов народа, оппозиционеров, бандитов, уклонистов, уголовников, или просто неудачников. И с первых же секунд, каждый из них понимал, куда он попал, и что его ждет в этих мрачных застенках. Здесь сходу «брали материал в работу и выжимали все»*. И тех, кто по своей наивности верил в человеческое мужество, стойкость, ждало горькое разочарование. В холодных камерах НКВД, как в жидком газе, ломалось все. Не раз, он был свидетелем того, что происходит с личностью, когда она оказывалась на пути истории; вольно или невольно попадая в ее жернова. Как быстро на изломах времени, обнажается вся подноготная человека; как скоро отрекается он от убеждений, предавая то, во что верил, и тех, кого еще вчера боготворил.
Подвалы их ведомства – это пространство страха и территория истины, одновременно. Здесь неприлично быстро ослабевает воля; сгорают души, и очень быстро от самых стойких, с несгибаемой, железной волей, остается лишь пустая оболочка. И даже выбравшись отсюда, очень немногие справляются с задачей – как дальше жить?
Теперь, и он стоял на эшафоте обреченных. Стоял, не шевелясь, собирая в кулак, волю. И ясно понимал – шансов, практически никаких! Только, по прошествии многих лет, он смог признаться, скольких усилий стоила его выдержка? Ватные ноги; пропавшее дыхание. Он мог поклясться, что не дышал. Все изменилось в его жизни. И в замершем от страха времени, ему не оставалось ничего, как только ждать.
Кроме него в камере находился, его непосредственный начальник Крамер. Известный своей бескомпромиссностью чекист. В узких кругах поговаривали, что именно он убрал легендарного Камо, устроив автомобильную аварию на Авлабарском спуске*. Но это были не больше, чем слухи. Вот в выколачивании из подследственных показаний, равных ему не было.
Поигрывая в руках револьвером, Крамер. неторопливо выписывал по камере круги. Время от времени, замирал за спиной, громко щелкая курком, и вновь кружил вороном, пристально всматриваясь тяжелым, беспощадным взглядом. Но Павел Платов знал точно, участь его решается не в этой, пропитанной страхом камере…
Когда к ним, наконец, вошел Обулов, он. внутренне сжался, но про себя решил, что примет все с достоинством. Во всяком случае, попытается, хотя взгляд начальника не предвещал ничего хорошего. Остановившись напротив, Обулов посмотрел ему в глаза, затем небрежным жестом отослал своего зама: «За дверью постой», – резко бросил он. Дверь камеры обречено захлопнулась, Обулов вплотную подошел к своему охраннику.
Последовавшая за этим пауза, была невыносимо долгой, но именно она раскрыла ему глубину ощущения мгновения; маленьких кирпичиков бытия, из которых скроена жизнь.
– Вчера, органами безопасности, – неторопливо и вместе с тем официально, начал Обулов, – был раскрыт государственный заговор, целью которого было уничтожение партийного руководства Заккрайкома. Нити заговора ведут, в Москву, и дальше в троцкистско-зиновьевский центр. Но благодаря бдительности нашей партии и лично товарища Берия, подлые замыслы врагов раскрыты. Запутавшийся в связях, с контрреволюционными троцкистско-зиновьевскими агентами, главарь банды Ханджян Агаси Гевондович застрелился.
Кобулов вновь замолчал, давая Павлу Платову время переварить информацию. – Однако, в интересах следствия, и конспиративных целях, для ускорения раскрытия нитей заговора, принято решение наложить гриф «секретности» на все дело. О смерти Ханджяна будет сообщено, как о несчастном случае. Он будет похоронен со всеми возможными почестями. Все произошедшее вчера, отныне, является закрытой информацией, а значит государственной тайной. Надеюсь, я ясно выражаюсь. Любая утечка о событиях этого вечера, будет трактована как государственная измена. Что же касается тебя, – на последнем слове, Обулов откашлялся. – это было трудно, отстоять в подобной ситуации кого либо. – голос его потеплел, оставив официальный тон, он перешел на привычный, покровительственный. – Я поручился, и теперь, отвечаю за все твои поступки, головой. Надеюсь, ты понимаешь, какое доверие тебе оказано?
Павел Платов промолчал. Словоохотливость в среде его начальства не приветствовалась.
– Я, давно присматривался к тебе. Парень ты не плохой. Не болтливый… Много работаешь… Учишься…
Это были проходные утверждения. Не дожидаясь ответа, Обулов полез рукой в карман, достал сигарету, но не закурил.
