Вот бы мама постояла за себя. Почему она вечно поддакивает тете Куши, будто та самая умная? Видеть не могу, как мама, да и другие наши женщины пресмыкаются перед тетей Куши. Все так стараются быть не хуже Капуров, а зачем? Прямо сейчас я ненавижу псевдозаботливую улыбочку нашей гостьи и то, с какой бесцеремонностью она критикует мамину стряпню, сидя в нашей кухне. Ненавижу ее и потому, что она считает себя лучше нас, и потому, что мы считаем себя хуже.
Меня передергивает от гнева.
– Нам нравится, как мама готовит. И запекать полезнее. – Тянусь к керамической салфетнице, стараясь выглядеть приветливо. Обтираю салфеткой пальцы, широко улыбаясь. – Меньше масла.
Моя отчаянная храбрость сменяется паникой. Считала ли тетя Куши мой намек? Она, кажется, не злится… или только притворяется? Я не особо шифровалась.
Зато мама понимает, чего я добиваюсь. Она поджимает губы, словно не одобряет моего выпада, но затем расслабляется в признательной полуулыбке.
Симран бормочет извинение и выходит из-за стола, прижимает к груди блокнот, словно защиту.
Тетя Куши отпивает чай, совершенно не замечая повисшего в воздухе напряжения.
– Слушай, а ты ведь увлекаешься каллиграфией? Сональ очень понравилось. Не хочешь помочь ей с приглашениями на празднование помолвки?
Мама позволяет мне решить этот вопрос. Она понимает, что это мой труд, и уважает мое право самой делать выбор.
Тетя Куши ясно обозначила, что я не профессионал, а значит, рассчитывает, что я сделаю все бесплатно. Почему-то людям кажется, что творчество – это дешево и просто и можно обесценивать его, пока не достигнешь цены «бесплатно». Но я знаю цену своему труду.
– Сколько приглашений вам нужно? – спрашиваю я.
– Где-то пятьдесят-шестьдесят, – отвечает она. – Возможно, больше.
Она не говорит о деньгах, и я отвечаю ей безэмоциональным взглядом. Ни за что не стану терпеть такой стресс за «спасибо». У меня рука болит от одной мысли о том, сколько усилий на это требуется.
– Мы заплатим, – быстро добавляет тетя Куши.
Я победно улыбаюсь. Наверное, она поняла по моему отсутствию энтузиазма, что я не соглашусь за просто так.
– И о какой сумме идет речь?
– Бешарам, – со смешком отзывается Куши, имея в виду мое «бесстыдство».
Произнесено вроде в шутку, но легкий укол чувствуется. Она считает это бесстыдством? Мне хочется возразить, доказать, что оговорить оплату своего труда и времени – это вовсе не бесстыдство.
Но хорошие индийские дети – особенно девочки – не пререкаются с старшими. Мама оценила мою попытку защитить ее, но с откровенным неуважением не смирится.
И все равно я не стесняюсь просить то, чего хочу, поэтому, не глядя в красное от стыда лицо мамы, говорю:
– Я вышлю свой прайс в ватсапе. Предупреждаю, тетя Куши, это недешево. – Она всегда может отказаться.
Разговор переходит на тему свадьбы Сональ, и я отключаюсь, помешивая печеньки в еле теплом кофе. Когда тетя Куши начинает расхваливать свой «мерседес», который все еще стоит на подъездной дорожке, я решаю уйти.
Их разговор долетает до меня: тетя Куши не слишком тихо снова называет меня бешарам, и в этот раз с упреком.
Я стискиваю зубы от яростного желания развернуться, подойти к ней и высказаться.
Зациклившись на словах тети Куши, не замечаю Симран и впечатываюсь в нее. От сестры пахнет моим гелем для душа, она уже готова на выход, на ней длинное платье, какие могут себе позволить только высокие девушки. На веснушчатые плечи спадают еще влажные темные кудри. Ей достались мамины длинное лицо и золотистая кожа, а мне папино лицо в форме сердца и кожа цвета молочного чая.
Сестра кладет руки мне на плечи, не позволяя придвинуться. Она всегда держит меня так – на расстоянии.
– Что случилось?
– Ничего, иду одеваться.
– Ты куда-то уходишь?
Мне, наверное, послышалась грусть в ее голосе.
– Я на детской вечеринке с Самером с трех до пяти, а потом встречаюсь с девочками в «Луна Солей». Посмотрим, что там с корнером «Вилка и крошка». Родители Кейти и Блэр собирались кухню установить.
Получился такой взрыв совершенно ненужной информации, что я на секунду задумываюсь: может, спросить, не хочет ли она с нами? Но вовремя вспоминаю, что у нас не те отношения.
Симран многозначительно закатывает глаза, подведенные черными стрелками.
– А с Яном, видимо, все в порядке. Ты вроде не ноешь из-за него.
Терпеть не могу эту насмешливость в ее тоне.
– Это связано не с ним, а с моей зрелостью, – фыркнув, отвечаю я.
Я не рассказываю ей, что это летнее соревнование все поменяло и что мне тревожно из-за первого совместного выступления на празднике… но опять же, мы мало что рассказываем друг другу.
– Какой зрелостью? – Она проходит за мной в комнату, хотя я указываю ей на табличку «Не входить». Кидает недовольный взгляд на стопки книг у стен. – Ты все тащишь в норку.
– Я уже говорила, кажется, что книги накопительством не считаются! – Роюсь в шкафу, игнорируя прожигающий спину взгляд сестры. – Ты все еще здесь?
– А ты все еще хамишь? – язвит она.
Господи боже, и почему я не единственный ребенок в семье?