Я как никогда настроена выиграть в каждом конкурсе этим летом. Уже ощущаю вкус победы – сладкий, невесомый, волшебный. Словно последние три года в школе вели нас именно к этому моменту, этому испытанию.
На старт, внимание, марш.
Устраиваюсь на сиденье, расправляю плечи. В воздухе повисла атмосфера, которую сложно описать. Поглядываю на Яна, но не могу считать его эмоций. Земля уходит из-под ног, это не похоже на наши отношения в школе и сложившиеся границы.
Это что-то новое и неизведанное. Захватывающее и пугающее.
Я всегда была соревновательной, слишком напористой в желаниях, слишком яростно желающей доказать свою позицию. Все эти черты поощряются в парнях. Даже приветствуются.
Родители всегда мной гордились, но я вижу, как им неловко слышать двусмысленные комплименты от друзей и родственников. Мама всегда сжимает губы, стараясь сохранять вежливость, когда слышит о моей напористости и неуступчивости.
С Яном мы в этом сходимся. Мое честолюбие натыкается лишь на его собственное, и я получаю, по сути, то, что даю. Я больше всего чувствую себя собой, когда мы ругаемся. Больше всего чувствую себя собой, когда мы лицом к лицу спорим о чем-то, стараясь обойти друг друга.
Навигатор сигнализирует, что мы уже на месте. Паркуемся в паре домов от дома именинницы. Всегда лучше приезжать после начала праздника, чтобы никто не заметил машины. Это тоже правило Поппи: нельзя разрушать магию театра. Вид принцессы, вылезающей из тойоты, запросто может такое натворить.
Хватаюсь за ручку двери, но Ян не двигается. Ключ зажигания все еще вставлен. Внимательно смотрю на Яна – он неподвижен. Слишком неподвижен.
– С тобой все хорошо?
– Нет.
Я тоже замираю – от его честности. Ведь никто никогда не отвечает «нет».
Не знаю, что делать. Ой-ой, как же плохо. Что, если он запсихует и не сможет работать?
– Можно мы посидим минутку? – спрашивает он, не смотря на меня.
– Конечно. – Я вжимаюсь в сиденье.
Мы приехали раньше на несколько минут. Все будет хорошо. Просто ему нужна пара минут, чтобы войти в образ сказочного принца и настроиться выйти к двадцати накачанным сахаром детям.
Смотрю из окна. Почти все дома на этой улице двухэтажные, из камня или кирпича, с ухоженными газонами и безупречными клумбами. Жители таких улиц платят другим людям за стрижку газона, уход за рыбками кои в пруду, за клининг. Большинство наших заказчиков – богатые люди, и эти клиенты тоже.
Дергаю Яна за рукав.
– Эй, ты пришел в себя? Нам уже надо бы поторопиться.
Никто не жалуется, когда ты приходишь рано, но, если опоздать, конца и края жалобам не будет.
– Я… – Он так и не договаривает фразу. В машине слышно только его тяжелое дыхание.
– Понимаю, ты нервничаешь, но…
– Я не нервничаю, – отвечает он очень громко.
– Ладно.
Я рассматриваю его. Челюсть напряжена, губы сжаты. Взгляд все еще отвернут от меня. Где его фирменная уверенность? Это же кучка детей, чего бояться?
Ян молчит.
Нас наняли в паре, придется идти вместе. Он мне нужен!
– Знаю, это твой первый раз, но ведь ты прочитал методичку, – говорю успокаивающим тоном. – Ты готов. Представь, что это экзамен, к которому ты усердно готовился. Я буду все время рядом, поэтому тебе не из-за чего…
– Я не могу.
Что? Я, наверное, ослышалась. Не может быть, чтобы он сказал…
– Я не пойду, – говорит Ян. Он все еще смотрит вперед. – То есть, в смысле, я… не могу.
Мир погружается в тишину. Туман заползает мне в мозг и копится там, я теряю способность формулировать слова. И понимать их.
Не может?
Не может пойти?
Типа, физически не может двинуть ногами? Или открыть дверь?
Тогда это не «не может». Это «не получается».
Сердце колотится о грудную клетку, злясь, как Чудовище, на собственные обстоятельства, на то, что время выходит.
Туман непонимания слегка рассеивается, я спрашиваю:
– Ты ведь прикалываешься, да, Ян? Ты осознаешь, что это наша работа? То есть нельзя просто взять и сказать, что ты не пойдешь.
Он молчит, и это лишь распаляет мой гнев.
– Эти люди… – я тычу пальцем в дом, – наняли нас на день рождения своей дочери, и мы пойдем туда и устроим лучший праздник в ее жизни. Наша работа существует, чтобы исполнять детские мечты. Ты знал об этом, когда устраивался.
Если бы он взглянул на меня, если бы извинился, если бы хоть что-то сказал. Но он сидит со спокойным серьезным лицом, словно я на него не наорала только что. Не смотрит на меня. Даже не шевелится.
Выхожу из машины, что очень непросто сделать в русалочьем-то хвосте. Привожу себя в порядок и, прячась за дверью, поправляю хвост.
Считаю в уме, давая Яну последний шанс догнать меня.
Но не дохожу даже до десяти. К семи меня одолевают эмоции, и, не сдержавшись, я заглядываю в салон.
– Ян. Ян! Посмотри на меня. Что с тобой случилось? Пойдем!
Забыв про гордость, я почти молю его, но он не двигается, лицо гладкое, застывшее, как камень. На такую статую голуби могли бы сесть.