Тут меня осеняет: мы с Яном герои романа – давным-давно я считала его своим злейшим врагом, антиподом и антагонистом, но теперь сюжет, в правдивость которого я так верила, изменился. После поцелуя на вечеринке у Клавдии мне пришлось мирить в голове своего соперника с этим милым, очаровательным парнем. И теперь я словно читаю третью часть романа, пролистнув первые две. То есть как пролистнув? Они остались во мне, в моей душе. Эту трилогию я теперь знаю вдоль и поперек и настолько обожаю ее, что готова постить в соцсетях неточные цитаты.
А еще я хочу продолжения цикла: четвертую, пятую, шестую книги. Хочу заполнить их воспоминаниями, как у мамы с папой, как у каждой парочки из сентиментальных книг, которые мне нравились.
– Продолжение следует, – отвечаю я, и он выходит.
В другой раз я бы даже не подумала рыться в его личных вещах, но секретикам в ящиках аптечного шкафчика очень сложно противиться. Йобо наблюдает за мной глазами-бусинками, и я зачем-то прижимаю палец к губам.
Первой бросается в глаза коллекция маленьких жеод, открывающих взору розовые и фиолетовые кристаллы. Здесь же – пара потрепанных книг в мягких обложках, которые не поместились на скейтборд-полки. Потрепанные корешки говорят о том, что это любимые книги. А вот и тот самый полароид, на которые сняты все снимки на доске.
В другом отделении лежат вскрытые конверты. По столу разбросаны бумажки, я обращаю внимание на листок, исписанный синей ручкой. Что-то не похоже на аккуратный почерк Яна, хотя это его почерк. Да и вообще стол – единственная неприбранная часть его комнаты.
Тут я замечаю кое-что, отчего у меня замирает сердце.
В верхнем отделении шкафчика лежат все четыре закладки, которые я сделала для библиотеки в этом году. И закладки с прошлого года тоже здесь – явно неиспользованные. Он хранит их как память. Уже целый год. Потому что они мои.
Как и записка, которую я бросила в его «пакетик радости».
Мне не нужно смотреть, чтобы вспомнить, что я написала. Я всего лишь миллион раз подумала, прежде чем решилась выпустить из своих рук.
Мой взгляд привлекает еще кое-что. Рядом с закладками – стопочка белых карточек. В ушах оглушительно стучит, когда я беру их.
Может быть, Ян был бы не против, чтобы я знала какие-то его секреты, но… точно не этот.
Здесь шесть карточек, по три названия книг на каждой.
Сегодня последний день читательского конкурса.
И эти карточки все еще не в библиотеке.
Их надо было сдать сегодня, а Яну несвойственно пропускать сроки. Он не мог забыть. Более того, я напомнила ему!
Эти карточки, подтверждающие, что он прочел восемнадцать книг, – та самая разница между Яном, который идет к цели, и Яном, который поддается.
Куда же делась его соревновательность?
Тут до меня доходит – ее больше нет.
Я прихожу в ярость. Даже во время нашей вражды он уважал меня достаточно, чтобы соревноваться честно. Неужели то, что мы теперь пара, все меняет?
Мне больше всего нравилось в нем то, что он выкладывался на полную. Не сдавался. Не считал неправильным состязаться со мной. Не ждал, что я буду умалять свои способности, чтобы дать ему почувствовать превосходство. Вот почему это так плохо, что он не отнес в библиотеку эти гребаные карточки.
С трудом сглатываю комок в горле. Так вот почему он перестал писать мне, сколько книг прочитал… Это ранит. Я-то верила, будто ничего не изменится в том, что помогает нам идти вперед. И подпустила его так близко, что он сделал мне больно.
Гнев усиливается. Я ошиблась. Надо было враждовать дальше, а не крутить шуры-муры.
Мне не нужна победа на условиях форы. И единственный честный способ – отнести карточки Яна в библиотеку самостоятельно. Если я хочу успеть, выйти надо уже сейчас.
Мчусь мимо Яна по лестнице. Тарелка нарезанных апельсинов, груш и очищенных личи у него в руках пошатнулась, но я не оборачиваюсь.
Он в панике окликает меня:
– Кавья?
Внизу мистер и миссис Джун. Стараясь выглядеть дружелюбно, благодарю их за гостеприимство. Они явно не понимают, почему я так рано убегаю и почему Ян не провожает меня до двери. От натянутой улыбки больно щекам.
Но она не лживая, если сравнить с тем, что я узнала.
Мои лунные девчонки знали бы, что делать.
Если бы мы все разговаривали друг с другом. А если еще точнее – если бы Вэл разговаривала с нами.
Я так хочу пообщаться с подругами – со всеми из них, – но не потому, что мне нужен совет, а потому, что мне нужны они сами.
Если мы помиримся, может, у нас с Яном тоже получится помириться.
На детском празднике во вторник мы с ним как чужие. Дети не замечают, но я – да. Ян пытался наладить со мной зрительный контакт в самом начале, но я не могу смотреть в его пронзительные глаза.
А после, когда я начала петь под фонограмму, он скрестил руки и стал смотреть куда угодно, только не на меня. Сразу стало ясно, что больше всего он хочет уйти. Это раздражает до печенок. У него нет причин чувствовать себя неловко. Это не его предали.