«Игнасио мертв», – говорит она себе, чтобы вернуться в реальность, которая обрушивается на нее, стоит включить настольную лампу. Элена торопливо встает и натягивает вчерашнюю одежду. Потом берет кое-какие вещи и выходит из комнаты со всеми красными тетрадями. В коридоре она смотрит в один и другой конец, опасаясь, как бы ее не заметили: привычка выработалась, пока Игнасио был жив и она не хотела, чтобы мать узнала об их отношениях. Вскоре Элена возвращается за коробкой, в которой он хранил папки, рукописи, письма и бумаги, намереваясь просмотреть их позже, подальше от взгляда Молоха, покоящегося на книжной полке. Они редко занимались любовью здесь: Элене казалось, что за ней наблюдают статуэтки, всюду сопровождавшие Суареса и составляющие предмет его гордости. У Игнасио была большая коллекция рисунков, картин, книг, фотографий идолов и демонов из преисподней; в гостинице он держал лишь малую их часть.
Элена вспоминает, как помогала Игнасио раскладывать вещи в тот день, когда он приехал в отель на полгода.
– С чего такой интерес к дьяволу? – спросила она, удивленная количеством его олицетворений.
– Мне нравится.
– Как это может нравиться? Он тебя не пугает?
– Нет, это просто образ, воплощение зла, практически автопортрет человеческой расы.
– Автопортрет?
Элена провела пальцем по фигурке Молоха.
– Людьми управляет страх; он всегда был нашим двигателем, нашим защитником.
– Страх?
– Да, Элена. Представь себе первобытного человека перед лицом всевозможных угроз, дикими зверями, хищниками с клыками и когтями… Без этого внутреннего звоночка мы бы исчезли. Страх – эмоция, отвечающая за сохранение вида. Известно ли тебе, кого мы, люди, боимся больше всего?
Элена неуверенно указала на фигурку сатаны.
– Нет. Мы боимся другого человека, поскольку знаем, на что мы способны. Демоны всего лишь образы, созданные одним человеком для господства над другим посредством запугивания. Люди обращаются к церкви скорее из страха перед адом, нежели из любви к Богу.
Она слушала Игнасио, не сводя глаз с фигурки размером не больше тридцати сантиметров, наполовину быка, наполовину человека.
– Но зло существует.
– Да, только у него лицо человека, а не демона.
Воспоминание об этой сцене меркнет, когда Элена открывает ящик стола и находит связку ключей на черном шнурке. Она кладет их в коробку и снова натыкается на демона.
– Нет, я не возьму тебя с собой. Никого из вас не возьму. Потом решу, что с вами делать.
Спрятав вещи Игнасио, как он велел, Элена торопливо принимает душ и погружается в работу.
Хосе Мария и Консуэло отошли от дел в гостинице, чтобы посвятить себя заботе о Соледад после ее возвращения из больницы, так что фактически семейный бизнес лег на плечи Элены. Взяв управление на себя, она начала вносить изменения: переделывала номера, переставляла мебель, расширяла ванные комнаты и бассейн. В ресторане увеличили количество столиков, заменили старые шторы и скатерти на более современные. Гостиницу закрыли на четыре месяца; армия рабочих, сантехников, каменщиков, плотников, электриков и садовников приходила и уходила, доставляя беспокойство Игнасио, который не позволял провести преобразования в своей комнате. «Сделаешь это, когда я съеду или умру», – заявил он Элене, не зная, что предрекает ближайшее будущее. Разрешил только поменять дверь и покрасить наружные стены.
30 апреля 1964 года Соледад стирала белые простыни, до которых больше никого не допускала. Все принимали это за одержимость; на самом деле таким способом она абстрагировалась от мира. Замачивание, отбеливание, чистка, развешивание давали ей необходимую передышку, безмолвное пространство, возможность отрешиться от окружающих и найти себя. Она словно медитировала, оттирая пятна и тревоги, полоская вещи и мысли, почти неизменно связанные с Альберто, ее сыном. К тому времени, как она вывешивала белье сушиться на солнце, мучившие ее заботы отступали. Затем Соледад убирала высохшие простыни и страдания и складывала в идеальном порядке.
Небо было безоблачным. Соледад любила такие дни, потому что солнце выбеливало простыни; она полоскала белье, когда услышала крики Консуэло, зовущей ее в комнату сына, который родился с культей вместо левой руки и пороком сердца.
«Талидомид[16], – виновато объясняла Соледад тем, кто спрашивал о состоянии мальчика. – Я принимала талидомид во время беременности».
После рождения ребенок был на грани жизни и смерти и долго находился в больнице. Его сердце билось то сильнее, то тише, но не останавливалось, вопреки прогнозам врачей, которые в ту пору не знали всех побочных эффектов препарата.
Через несколько лет врач спросил:
– Вы принимали талидомид? – Она уже забыла название. Доктор напомнил: – Лекарство от тошноты и головокружения во время беременности.
Соледад задумалась.
– Да, принимала, – наконец подтвердила она, не зная, что после этого откровения уже не будет смотреть на сына прежними глазами. Чувство вины сожрет ее изнутри, и Соледад посвятит жизнь ребенку, забыв о других, включая мужа и Элену.
