Разговор, кажется, повернул совсем не туда, в нем превалировали шутливые интонации. Докия вздохнула и опустила голову, когда Лис посмотрел с явным вопросом.
– Нам надо поговорить, – шепнула нерешительно.
– Хорошо, – интонации Стрельникова стали серьезными.
Теперь уже и он опустил голову. И заметно погрустнел.
– Я не хочу, чтобы ты себя обманывал, – проговорила Докия.
Он глубоко вздохнул и выдохнул. У лица заклубилось легкое облачко пара.
– Я совсем не та девочка, которую ты помнишь.
Наверное, она сказала что-то не то. Потому что Лис вдруг криво усмехнулся:
– А я не тот мальчик. Это проблема?
Докия мотнула головой.
– Прошло почти восемь лет, – продолжил он. – Поверь, я не считаю, что люди не меняются с годами. Мы же не консервы.
Лис и дальше в такой же полуироничной манере озвучил Докии ровным счетом все то, что собиралась сказать она. Ей осталось только идти рядом и удивляться, насколько опять все совпало: он упомянул и незакрытый гештальт, и все прочее.
– Доня, мы взрослые люди. И цитата про реку, в которую дважды не зайдешь, нам хорошо известна. И, – Лис остановился, обогнал на шаг Докию и развернулся к ней лицом, – вообще я очень виноват перед тобой.
– За что? – недоуменно пискнула она.
– Нет, конечно, не за то, что у меня не получилось тогда слинять от родителей, хотя я пытался, честно, – с совершенно серьезным видом продолжил он. – Представляешь, серьезно раздумывал. Но меня отец словил. Как-то почувствовал, что сделать собираюсь. Надавил.
Докия едва ли не воочию увидела мальчишку, удирающего от родителей, от новой жизни. Куда? К бабушке, наверное, которая поначалу бы очень обрадовалась, а потом никому не дала бы жизни.
– Я и не понимал, что делаю, честно. Наверное, только после Морозова понял, – Лис коротко взглянул в пасмурное темное небо, с которого сыпалось непонятно что: среднее, между дождем и снегом, мелкое и неприятное. – Старался взять под контроль то, что от меня не зависит.
Сердце Докии томительно сжалось, то ли от испуга, то ли от предчувствия.
– Я же следил за тобой, – признание далось через силу, это чувствовалось по напряженной шее, по оцепеневшему взгляду, – все годы, так или иначе. Даже с Ельниковой стал общаться, чтобы узнавать о тебе.
Докия вспомнила вырвавшееся признание Ельниковой. Значит, не придумала, не соврала.
– Зачем? – вопрос слетел с губ вместе с дыханием, тотчас заклубившимся в морозном воздухе.
– Казалось, что иначе не смогу жить.
– А сейчас можешь?
Лис снова встал рядом, а не напротив, подставил руку и пошел вперед, медленно-медленно.
– Могу. Если ты этого захочешь.
Теперь ему уже заступила дорогу Докия.
– А что ты сам хочешь?
Он не стал ломаться, говорить, что она сама знает, и прочие красивые фразы. Ответил просто, как выдохнул:
– Быть с тобой.
А потом склонился к ней и поцеловал. Нежно-нежно. Только согрел дыханием замерзшие губы. Потом еще раз. И еще. И обнял крепко-крепко.
И какое-то одуряющее светлое чувство пронзило насквозь. Быть. Жить. Вместе. Оплестись этой красной нитью, чтобы больше не думала растягиваться или рваться. Потому что сейчас она уже вросла в вены, по ней ураганом проносятся общие чувства и мысли.
– Лис, а почему ты мне ничего не написал, когда улетал? Ни словечка.
– Я отправил. Два сообщения, – он прокладывал слова мелкими поцелуями, согревал и присваивал.
– Ничего не приходило. Я пришла к твоей бабушке, спросила, как так, а она погладила меня по голове, как будто я маленькая, и сказала, что у мальчиков так бывает, им кажется, что они любят, а на самом деле нет. Что ты просил ее мне это передать. Что мне лучше тебя забыть и сосредоточиться на других вещах, – Докия не замечала, что по щекам давно бегут дорожки слез, которые Лис уже не успевает осушить.
– Она много глупостей сделала. Спрятала подарок для тебя.
– Подарок?
– Да, – Стрельников подхватил Докию, видимо, устав наклоняться в три погибели. – Я отдам тебе, когда домой вернемся.
– Что? Он у тебя?
– Такой вот я чертов романтичный сталкер.
– Эй, вы! – раздраженный голос сзади щелкнул бичом. – Хватит уже лизаться! Еще чего прилюдно начните, уроды!
– Не завидуй, – огрызнулся Лис, но Докию спустил и вызвал такси.
А дома он вручил ей подарочную коробку. Шарф Докия оценила. Тут же важно обмотала шею. Колечко не полезло уже даже на мизинец. А блокнот… В нем оказались разные милые стишки, сказки, изречения – которые, наверное, попади в руки вовремя, очень скрасили бы разлуку.
Проигрывать Элина не любила. Никому. И тут дело было не в азарте: просто зачем играть, если не будешь первой?
А лет с пятнадцати играть она старалась на что-то. Даже если приз – мороженое или мелкая монета, которые ей на фиг не нужны, – билась, словно за последнюю каплю воды в пустыне.
Девственность она потеряла давно, как раз при редком в ее жизни проигрыше, и как к чему-то бесценному к ней никогда не относилась. Физическое влечение – абсолютно нормально, и половой акт – естественный процесс разрядки, не имеющий ничего общего с чувствами. Этой идеологии Власова придерживалась открыто. И любовников заводила тоже открыто.
