– Да, но… я? – Имелась серьёзная причина, по которой он перестал делать трудный выбор – он всегда выбирал неправильно. Тридцать лет нищеты и страха среди несчастий, которые привели его в это затруднительное положение, были достаточным тому доказательством. Он смотрел на Суфина, Коску, Лорсена и снова на Суфина. Где выгода больше? Где меньше опасности? Кто на самом деле… прав? Чертовски сложно выбрать лёгкий путь в этой путанице.
– Ну…
Коска надул щёки.
– Человек совести и человек сомнений. Боже помоги нам. У вас есть час.
– Я должен выразить протест! – рявкнул Лорсен.
– Если вы должны, значит должны, но боюсь, я не смогу вас услышать за всем этим шумом.
– Каким шумом?
Коска заткнул пальцами уши.
– Бла-ли-ла-ли-ла-ли-ла!..
Он всё кричал, а Темпл уже мчался прочь среди высоких деревьев следом за Суфином. Под их сапогами хрустели упавшие ветки, сгнившие шишки, почерневшие сосновые иголки. Звуки, издаваемые людьми, постепенно стихали, и наконец остался только шелест веток наверху, щебет и пение птиц.
– Ты спятил? – прошептал Темпл, стараясь не отставать.
– Наоборот, взялся за ум.
– Что ты будешь делать?
– Поговорю с ними.
– С кем?
– С кем угодно, кто послушает.
– Разговорами мир не исправишь!
– А чем исправишь? Огнём и мечом? Соглашениями?
Они прошли последнюю группу озадаченных часовых, Берми вопросительно посмотрел, и Темпл ответил лишь беспомощным пожатием плеч. Затем они вышли на опушку и солнечный свет неожиданно осветил их лица. Внизу несколько дюжин домов Аверстока цеплялось к излучине реки. Впрочем, назвать большинство из них «домами» было бы слишком великодушно. Чуть лучше лачуг, и между ними грязь. А точнее – натуральные лачуги, и между ними дерьмо. И Суфин уже целенаправленно шагал по холму в их сторону.
– Какого чёрта он собрался делать?.. – прошипел Берми из безопасной тени деревьев.
– Думаю, он следует за своей совестью, – сказал Темпл.
Стирийца это явно не убедило.
– Проводник из совести дерьмовый.
– Я часто говорил ему это. – Вот только Суфина это не остановило. – О, Боже, – пробормотал Темпл, содрогаясь и глядя на голубые небеса. – О, Боже, Боже. – И запрыгал следом в высокой траве по маленьким белым цветам, названия которых не знал.
– Самопожертвование – это не благородно! – крикнул он, догнав разведчика. – Я видел, как оно уродливо, бессмысленно, и никто не поблагодарит тебя за него!
– Может, Бог поблагодарит.
– Если Бог и существует, то у него есть заботы и поважнее людей вроде нас!
Суфин прибавил, не глядя ни влево, ни вправо.
– Темпл, возвращайся. Это не лёгкий путь.
– Это, блядь, я уже понял! – Он схватил Суфина за рукав. – Давай вернёмся вместе!
Суфин стряхнул его руку и пошёл дальше.
– Нет.
– Тогда я с тобой!
– Хорошо.
– Блядь! – И Темпл помчался догонять его. Город приближался и всё меньше и меньше походил на то, ради чего стоило рисковать жизнью.
– Какой у тебя план? У тебя ведь есть план?
– Есть… частично.
– Это не слишком обнадёживает.
– Я не ставил себе цели обнадёживать тебя.
– Тогда, мой друг, ты
– Боже, какое бедное место, – пробормотал Суфин.
– Напоминает мне о доме, – прошептал Темпл. Что было совсем не хорошо. Высушенный солнцем Нижний город Дагоски, бурлящие трущобы Стирии, труднодоступные деревни Ближней Страны. Все страны богаты по-своему, но бедны одинаково.
Женщина обдирала обсиженную тушку кролика или кошки, и Темпл чувствовал, что ей это было не важно. Пара полуголых детей бессмысленно колотили друг друга деревянными мечами посреди улицы. На крыльце одного из немногих каменных домов строгал палку длинноволосый древний пьянчуга, и за ним у стены стоял меч, определённо не похожий на игрушку. Все они смотрели на Суфина и Темпла с мрачной подозрительностью. Несколько ставней со стуком закрылись, и сердце Темпла заколотилось. Затем залаяла собака, и он чуть не обосрался. Пронёсся зловонный ветерок, и на лбу выступил холодный пот. А что если этот поступок – глупейший в его жизни, и без того наполненной идиотизмом? В верху списка, решил Темпл, и ещё полно времени, чтобы он пробился на вершину.
Блистающим сердцем Аверстока был сарай с пивной кружкой, нарисованной на доске над входом, и с незадачливыми посетителями. За одним столом сидела парочка, которую Темпл принял за фермера и его сына – оба рыжие и костлявые. У парня на плече сумка. Они и ели явно чёрствый хлеб с несвежим сыром. За другим столом склонился над кружкой печальный мужик, наряженный в одежду, украшенную потёртыми лентами. Темпл принял его за странствующего барда и надеялся, что он специализируется на грустных песнях, поскольку мог вызвать слезы одним своим видом. Женщина готовила на огне в чёрном очаге и бросила кислый взгляд на Темпла, когда он вошёл.
