– Много сочувствия, – сказала она, когда они поговорили почти с каждым, и солнце опустилось в позолоченную расщелину впереди, и зажглись первые факелы, чтобы Сообщество могло проехать ещё милю перед ночёвкой. – Много сочувствия, но мало помощи.
– Пожалуй, сочувствие это уже что-то, – сказал Ягнёнок. Она ждала большего, но он лишь сидел, сгорбившись и кивая в такт медленно бредущей лошади.
– В целом они вроде ничего. – Шай болтала, только чтобы заполнить пустоту, и злилась оттого, что ей это надо. – Не знаю, как они справятся, если придут духи, и всё обернется скверно, но они вроде нормальные.
– Наверное, никогда не известно, как люди справятся, если всё обернется скверно.
Она взглянула на него.
– Тут ты чертовски прав.
Он на мгновение поймал её взгляд, потом виновато отвернулся. Она открыла рот, но не успела сказать ни слова, как в сумерках гулко раздался сильный голос Свита, возвещавший остановку.
Темпл вывернулся назад, сидя в седле, его сердце заколотилось…
И ничего не увидел, кроме лунного света на качавшихся ветвях. Да и его-то почти не было видно в такой темноте. Неизвестно, что услышал Темпл – ветер шелестел ветвями, или кролик занимался безобидными ночными делами в кустах, или это смертоносный дикарь-дух, вымазанный кровью невинно зарезанных, собирался заживо содрать с него кожу и носить потом его лицо вместо шляпы.
Темпл съёжился под очередным порывом холодного ветра, который закачал сосны и пронзил его до самых костей. Отряд Милосердной Руки держал Темпла в своих мерзких объятьях так долго, что он стал воспринимать физическую безопасность, которую тот обеспечивал, всецело как должное. И теперь остро ощущал её утрату. Есть много вещей в жизни, которые не ценишь, пока высокомерно не отбросишь прочь. Как хорошую куртку. Или очень маленький нож. Или нескольких закалённых убийц и страдающего старческими болезнями любезного негодяя.
В первый день он ехал быстро и боялся лишь, что его поймают. Потом, когда второй рассвет встретил его холодной и бескрайней пустотой, уже боялся, что не поймают. На третье утро почувствовал глубокую обиду от мысли, что они, возможно, даже и не пытались. Побег из Отряда, без направления и без припасов, в ненанесённые на карты пустоши, всё меньше и меньше напоминал лёгкий путь к чему бы то ни было.
За тридцать лет своей несчастной жизни Темпл сменил много ролей. Был попрошайкой, вором, неверующим учеником священника, неумелым хирургом, отвратительным мясником, криворуким плотником. Недолго побыл любящим мужем и ещё меньше – слепо любящим отцом, став сразу вслед за этим несчастным плакальщиком, горьким пьяницей, самонадеянным мошенником, заключенным Инквизиции, а затем их информатором, переводчиком, счетоводом и юристом. Сотрудничал со множеством разных сторон, и всякий раз выбирал не ту. Да, становился соучастником массовых убийств, а ещё совсем недавно крайне неудачно побыл человеком совести. Но отважный путешественник в списке ещё не появлялся.
Темпл даже не захватил ничего, чтобы развести костёр. А если б и захватил, то не знал, как его разводить. И всё равно ему нечего было готовить. И сейчас он потерялся, во всех смыслах этого слова. Позывы голода, холод и страх быстро стали его безмерно беспокоить, сильнее, чем когда-либо беспокоили немощные уколы совести. Наверное, ему следовало думать тщательнее, прежде чем бежать, но побег и тщательное обдумывание, как вода и масло – весьма трудно смешиваются. Он винил Коску. Винил Лорсена. Винил Джубаира, и Шила, и Суфина. Он винил любого уёбка, кого только мог вспомнить, за исключением, разумеется, того, кого на самом деле следовало винить – того, кто сидел в его седле, мёрз, голодал, и с каждым неприятным мигом терялся всё больше и больше.
– Бля! – прорычал он в пустоту.
Его лошадь остановилась, дёрнула ушами и побрела дальше. Она всё покорней и равнодушней относилась к его вспышкам. Темпл уставился вверх, на луну за изогнутыми ветвями, которая светила из-за полос быстро летящих облаков.
– Бог? – пробормотал он, слишком отчаявшись, чтобы чувствовать себя глупо. – Ты меня слышишь? – Нет ответа, разумеется. Бог не отвечает, особенно таким как он. – Я знаю, что не был достойнейшим человеком. И даже хорошим… – Он вздрогнул. Согласившись с тем, что Он – там, и всё знает, и всё видит и так далее, следует, наверное, согласиться и с тем, что нет смысла приукрашивать для Него правду.
– Ладно, я довольно жалок, но… далеко не худший? – Самодовольное бахвальство. Отличная вышла бы надпись на могильном камне. Вот только, разумеется, некому будет её вырезать, когда он помрёт в одиночестве и сгниёт под открытым небом. – И я уверен, что мог бы стать лучше, если бы ты просто нашёл способ дать мне… ещё один шанс? – Лесть, лесть… – Всего лишь… ещё один?
Ответа нет, но очередной леденящий порыв ветра зашелестел листвой деревьев. Если Бог и был, Он был молчаливым ублюдком, и…
Темпл уловил слабый дрожащий оранжевый отблеск за деревьями.
Огонь! В груди пробудилось ликование.
Которое тут же задушила осторожность.
