И всё это за один невероятный неровный вздох или два, а затем парень снова ударил Темпла по голове. Это казалось нечестно до смешного. Как будто Темпл здесь – главная угроза. Он поднялся на ноги на волне оскорблённой невинности. Трясучка уже поверг на колени покрытого шрамами духа, и теперь, как тараном, разбивал его голову ободом щита. Парень снова ударил Темпла, но он вцепился в украшенную костями рубашку, и тут его колени подкосились.
Они упали, царапаясь, дубася и колотя друг друга. Темпл оказался снизу, зубы сжаты. Он засунул большой палец духу в нос, свалил его с себя, и всё это время невольно думал, как удивительно глупо и расточительно всё это было. А ещё – что грамотные бойцы, наверное, философствуют после боя.
Дух стоял перед ним на коленях, крича на своём языке, и тут они покатились меж деревьев, заскользили вниз с холма. Темпл бил окровавленными костяшками духу по окровавленному лицу и завизжал, когда тот схватил его руку и впился зубами. А потом деревья кончились, и осталась только рыхлая земля, и тут звук реки стал очень громким, земля пропала вовсе, и они полетели вниз.
Он смутно вспомнил, как Трясучка говорил что-то насчёт обрыва.
Ветер свистел, а он невесомо поворачивался, и с ним – камни, листья и белая вода. Темпл отпустил духа, оба падали без звука. Всё это было так необычно. Похоже на сон. Может, сейчас он проснётся от встряски, снова в Отряде…
Тряхнуло, когда он ударился об воду. Ногами, по счастливой случайности. Темпл ушёл под воду, его охватил холод и сдавило ревущее течение, которое так сильно тянуло одновременно в пяти направлениях, что, казалось, вывернет руки из суставов. Снова и снова его кружило в потоке, словно беспомощный лист.
Голова вдруг поднялась над потоком, и он судорожно глотнул воздуха. Брызги в лицо, неистовый рёв воды. Его снова утащило под воду, что-то сильно ударило в плечо, закрутило, и на мгновение показалось небо. Конечности отяжелели, появилось мучительное искушение перестать сражаться. Темпл никогда не был бойцом.
Краем глаза он заметил плавник –плывущую корягу, высушенную и отбеленную солнцем и водой до цвета кости – и ухватился за неё, когда его повернуло правым боком кверху. Лёгкие горели огнём. Это оказалась часть дерева. Целый ствол с ветками без листьев. Ему удалось, кашляя, отплевываясь и царапая лицо о сгнившую древесину, втащить на него грудь.
Он дышал. Несколько вздохов. Час. Сотню лет.
Вода плескалась вокруг него, щекотала. Он поднял голову и увидел небо. Как тяжело. По глубокой безучастной синеве двигались облака.
– Это так ты себе представляешь охуенную шутку? – прохрипел он, и тут же волна шлёпнула его в лицо, заставив наглотаться воды. Значит, никаких шуток. Он просто лежал. Так устал и изранился, что сил больше не оставалось. По крайней мере, вода теперь успокоилась. Река стала шире, медленней, берега ниже, до самой гальки расстилалась высокая трава.
Темпл позволил всему проноситься мимо. Доверился Богу, раз больше никого не было. Надеялся на небеса.
Но всецело ожидал противоположного.
– Тпру! – крикнула Шай. – Тпррру!
То ли из-за шума реки, то ли каким-то образом чувствуя, что она совершала в своей жизни низменные поступки, но волы, как обычно, и ухом не повели, продолжая поворачивать в глубокую воду. Чёрт бы побрал тупую упрямую скотину! Вобьют себе что-то в голову, и прут туда, как ни гони их в другую сторону. Может, природа так даёт Шай попробовать, какова на вкус её собственная стряпня? С природы станется выражать недовольство таким способом.
– Тпру, я сказала, сволочи! – она вцепилась промокшими ногами в промокшее седло, пару раз обернув веревку вокруг правого предплечья, и сильно потянула. Другой конец был крепко привязан к передней паре волов. Верёвка, щёлкнув, натянулась и брызнула водой. В то же время Лиф подогнал своего пони с другой стороны и легонько щёлкнул хворостиной. Оказалось, у него неплохая сноровка погонщика. Вол из передней пары возмущенно фыркнул, но его тупой нос двинулся влево, назад к выбранному курсу, в сторону полоски разбитой колёсами гальки на дальнем берегу, где уже собралась перешедшая реку половина Сообщества.
Среди них стоял священник Ашжид, воздев руки к небесам, словно его работа здесь была самой важной. Он пел молитву, чтобы успокоить во́ды. Шай не замечала никакого эффекта. Воды не успокаивались, как и она сама, чёрт возьми!
– Держи их прямо! – прорычал Свит, который вывел свою мокрую лошадь на песчаную отмель и теперь отдыхал – что делал раздражающе часто.
– Держи их прямо! – вторил Маджуд сзади, так крепко держась за сидение фургона, что было удивительно, как он его не вырвал. Очевидно, с водой он не дружил, что для колониста – большой недостаток.
– А я чем, по-вашему, занимаюсь ленивые старые хуилы? – прошипела Шай, направляя лошадь влево и снова дёрнув за веревку. – Смотрю, как всех нас снесёт в море?
