Дочь Кловер оказалась красавицей, правда, ее нос немного портил впечатление, а вот та, вторая, женщина-воин, вышла настолько угрожающей, что Рая пробрал озноб. Не хотелось бы ему встретиться с ней в бою…
– Можешь идти. – Рай кинул мальчишке мелкую монету и вернулся к рисованию.
Он выверенными штрихами перенес получившиеся портреты на лист бумаги и окликнул капитана.
– Отнеси это вашему Говорящему и скажи, что он должен отрисовать столько копий, сколько сможет. Потом раздай листовки солдатам, гонцам, всем, кто сможет развесить их в окрестных городах. И пусть они заглянут в Высокое Место и в земли Серых Ветров.
– Лорд Спайк все еще не склонился, – холодно бросил капитан.
– Вот как? Тогда дождись, пока Воющий Дом постигнет участь Синей Крепости, и вот тогда отправь туда гонцов. Напомню: это приказ императора.
Капитан был явно недоволен тем, что Райордан позволял себе отдавать приказы, козыряя именем Лаверна, но все же кивнул, прежде чем уйти.
Проводив его взглядом, Райордан поднялся на ноги и хмуро посмотрел на сбившихся в кучу людей. Загнаны в клетки, словно скот. Бесправные, безвольные.
«Стоило ли твое упрямство их жизней, лорд Оррен?»
– У них осталось два сына.
Рай вздрогнул и уставился на сухонькую старушку, прижимающую к груди сведенные болезнью руки.
– Что?
– У лорда и леди есть два сына, которые сражаются на границе. Они вам не нужны?
– Почему ты решила подойти ко мне? – Рай подозрительно прищурился.
– Ты дал Нанне монету. Мне тоже нужно золото, – прямо ответила старушка.
– Что ж, получай. – Он легко отдал ей три золотых сета и усмехнулся.
Слежка за сыновьями лорда Оррена в договор не входила. Если императору нужны их головы, пусть слезает с трона и сам разыскивает их.
– Куда ты теперь? – Старушка прикусила монету парой сохранившихся зубов.
– А вот это уже не твое дело, – ответил Рай. – Эй, кто-нибудь! Приведите мою лошадь!
Он собирался отправиться к границе.
Они ночевали в лесу, забиваясь под корни деревьев, словно животные. Их одежда порядком истрепалась, доспех Фэй они утопили в реке на второй день, чтобы никто не нашел его.
Ромэйн устала, но сносила тяготы молча – боялась, что стоит ей открыть рот, как оттуда польется нескончаемый поток жалоб, а потом она, чего доброго, и вовсе разрыдается.
Каждую ночь ей снились родители. Иногда они были живы, иногда – разорваны в клочья. Она не могла понять, какие сны ранили ее больше. Единственным светлым пятном в рутине бесконечных серых дней была надежда на скорую встречу с братьями. Пусть и медленно, но они двигались к месту, где их земли граничат с территориями Домов Золота и Камней и Серых Ветров. Лорд Спайк наверняка предложит им кров и пищу, а может, подскажет, где искать Монти и Дольфа.
– Поешь.
Фэй протянула ей жареную лягушку. Ромэйн скривилась, но приняла ее. На вкус мясо напоминало курицу, но есть его можно было, только закрыв глаза. Никакой другой дичи сегодня они не добыли, даже лягушек наловили с трудом, проведя несколько долгих часов на берегу мутного озера.
– Долго еще идти? – спросила Ромэйн, с трудом проглотив кусок лягушачьего мяса.
– Завтра доберемся до Города Красных Крыш, там возьмем лошадей.
– У тебя есть деньги?
– Я приметила в твоих ушах отличные серьги. – Фэй усмехнулась. – За них нам дадут еды, может быть, даже одежду. Главное, не показывать, что мы в бедственном положении, не то цену заломят так, что счастьем будет раздобыть хромого пони.
– В детстве у меня был пони, – вдруг сказала Ромэйн. – Отец подарил мне его после того, как я прорыдала два дня, увидев, что братьям разрешили кататься на лошадях.
– Редкий зверь. – Фэй задумчиво нахмурилась. – Где он его достал?
– Караванщик пригнал небольшой табун из Запретного Края. Говорят, их там много и они почти ничего не стоят.
– С Линоса? Ага, а еще говорят, что в Великой пустыне водятся трехгорбые лошади, которые умеют плеваться. – Фэй рассмеялась. – Ты выросла, но до сих пор остаешься ребенком.
– Вовсе нет, – вяло возмутилась Ромэйн. – Просто вспомнила об этом.
– Иди сюда.
Фэй обняла ее. Ромэйн закусила губу, чтобы сдержать слезы.
«Не смей рыдать. Не смей».
Наставники и няньки запрещали Монти и Дольфу плакать. Один из стариков, доживших до их рождения, розгами учил их «быть мужчинами». Узнав об этом, матушка пришла в ярость и словно фурия ворвалась в покои учителя, размахивая гибким прутом. Никто точно не знал, что произошло за запертой дверью, но с тех пор старик ни разу не позволил себе поднять руку на братьев.
Ромэйн же рыдала с младенчества и до тех пор, пока Дольф не отказался брать ее в игру, потому что она начинала плакать, как только проигрывала. На ее крики сбегались няньки, и братьям непременно доставалось. В один из дней Дольф обозвал ее доносчицей и запретил друзьям приближаться к ней. Тогда Ромэйн впервые подумала о том, что не всё на свете можно получить, устроив истерику.
