Тогда славянское легкомысліе уступило финской обстоятельности. Злополучнаго шпіона въ четвертый разъ приняли съ рукъ на руки и посадили на чердакъ. Въ видѣ стражи къ нему приставили двухъ молодыхъ эс-эровъ, которые безъ всякаго замедленія принялись угощать его поочередно проповѣдями. Въ четыре часа шпіону дали обѣдъ, но вмѣсто дессерта стали ему читать вслухъ «Трудовую Россію». На третьемъ столбцѣ несчастный плѣнникъ взмолился: «Отпустите меня, я все, что угодно, подпишу».
Но эс-эры были неумолимы. Шпіона продержали въ плѣну три дня и три ночи. Все это время его кормили скудно и поучали болѣе, чѣмъ обильно. Къ концу третьяго дня съѣздъ разъѣхался. Въ это время красная гвардія заявила въ свою очередь притязаніе на плѣнника.
— Это мы взяли, отдайте его намъ.
Но дамы настояли, чтобы отпустить его на волю.
Думаю, что политическая карьера этого не въ мѣру любознательнаго шпика во всякомъ случаѣ окончена.
Свѣдѣнія объ этомъ прискорбномъ выборгскомъ приключеніи заставляли и гельсингфорскихъ соглядатаевъ держаться осторожно.
Кромѣ казенныхъ русскихъ шпиковъ, было нѣсколько десятковъ финскихъ рабочихъ. Они держались во дворѣ и внутрь не заходили, чтобы не мѣшать совѣщанію. Крестьянамъ, проходившимъ мимо, они улыбались во весь ротъ, иногда подходили къ нимъ и пожимали имъ руки. Дальше разговоръ не шелъ, ибо не было общихъ словъ. Но было общее красное знамя, на которое указывали обѣ стороны и признавали его своимъ. Какой-то старикъ-извозчикъ привезъ съ вокзала одного мужичка съ артельными котомками и отказался взять плату.
На улицѣ къ делегатамъ подходили русскіе солдаты и матросы и сообщали вещи, странныя и почти несообразныя, даже въ наше несообразное время, о военныхъ кружкахъ и надеждахъ, о дерзкихъ и безсмысленныхъ мечтаніяхъ.
И, какъ будто въ довершеніе, всю ночь стоялъ бѣлый свѣтъ и можно было до утра читать газеты. Газеты говорили о митингахъ и разстрѣлахъ, о вѣрныхъ ожиданіяхъ кадетскаго министерства и объ офицерскомъ заговорѣ противъ Думы.
Делегаты привезли съ собой нѣсколько десятковъ сельскихъ приговоровъ. Всѣ приговоры были адресованы парламентской трудовой группѣ и говорили о борьбѣ за землю и волю, о народной поддержкѣ и готовности стоять до конца. Почти всѣ приговоры были нацарапаны кое-какъ, съ варварскими ошибками и странной терминологіей, но содержаніе ихъ тѣмъ ярче било въ глаза.
— Мы, жители села Плиски, Борзенскаго уѣзда, Черниговской губерніи, съ жаромъ выражаемъ, что крестьяне болѣе терпѣть не имѣютъ силъ и что все терпѣніе заключается въ государственной думѣ; но если же дума какъ-нибудь обойдетъ крестьянъ, то терпѣніе лопнетъ и обручъ отскочитъ, или, короче сказать, уже у той уздечки чиновничьей порвутся поводья и удила лопнутъ и вскочатъ крестьяне свободными людьми, и, никакія силы не удержатъ, ни пушки, ни пулеметы, и горе будетъ чиновникамъ-дармоѣдамъ и кулакамъ, а также черносотенцамъ, а истинно за то, что имутъ очи и не видятъ, уши имѣютъ и не слышатъ. Они даже забыли слова равноапостольнаго князя Владиміра, на котораго дружина жалилась за то, что даетъ простыя ложки ѣсть, не серебряныя. Благоразумный князь сказалъ: «Съ дружиною наживу серебро, а безъ дружины хоть не пробуй».
— И сейчасъ уже видно, гдѣ солнце восходитъ и гдѣ раки зимуютъ. Громко заявите, отъ имени крестьянъ, что полно правительству и его чиновникамъ криводушить, полно имъ кровь крестьянскую пить. Такъ выпили кровь, остались однѣ жилы и кости…
— Несправедливо, что 76 съ половиной милліоновъ крестьянскихъ душъ изнываютъ и бьются ради благополучія какихъ-то дармоѣдовъ-землевладѣльцевъ. Какъ ни разсуждай, такое устройство жизни несправедливо, неправильно, невыгодно для всего народа.
— По справедливости, самое первое и самое важное дѣло — благо всего русскаго народа, а при теперешнихъ русскихъ порядкахъ все государство устроено ради блага и ради счастья сытой шайки народныхъ обидчиковъ.
— Ловко они устроились: владѣютъ землей, не работая, собираютъ тамъ, гдѣ не сѣяли. Это не порядокъ.
— Иные говорятъ: «Мы нашу землю получили по наслѣдству». Другіе говорятъ: «Мы ее купили и къ тому же за свои кровныя денежки». Третьи говорятъ: «Наши помѣстья, молъ, отцы наши и дѣды своимъ трудомъ заработали».
— Вотъ еще какіе безгрѣшные, да чистые оказались. Всѣхъ такихъ чистыхъ господъ крестьяне должны спросить:
— Да вы-то сами надъ землей-матушкой своими руками работаете или нѣтъ?
— Нѣтъ, не работаемъ, — отвѣтятъ помѣщики, чистые господа.
— Не вашими ли руками земля-кормилица изъ дикой стала воздѣланною? Не ваши ли дѣды и отцы такъ ее обработали? — спросятъ крестьяне.
— Нѣтъ, не они, а мужики подневольные, мужики крѣпостные, мужики наемные, мужики арендаторы, — отвѣтятъ помѣщики.
— Вотъ и выходитъ такъ, что все мужики, да мужики, а вы-то сами при чемъ? — спросятъ крестьяне.
— Да, вѣдь, они, что слѣдуетъ, съ насъ получили давно.
— Знаемъ мы, что слѣдуетъ, — скажутъ на то крестьяне. — Почему же это вышло, что на ихъ долю пришлось меньше, чѣмъ на вашу? Больно вы хитрые становитесь, когда дѣло доходитъ до дѣлежа: работнику грошъ, а бездѣльнику рубль.
