Я, впрочемъ, уже привыкъ, что разные концы одного того же села рѣзко отличались другъ отъ друга и имущественнымъ положеніемъ и политическимъ настроеніемъ, часто доходя до взаимныхъ дракъ и даже поджоговъ.
Бабы опять свернули разговоръ на женскія права.
— А что, можно дать бабамъ права? — полушутя обратился я къ мужикамъ.
— Не дадимъ! — сказалъ также шутливо одинъ изъ стоявшихъ поближе.
— Что жъ, пусть ихъ, — прибавилъ онъ снисходительно. — Онѣ тоже ищутъ встать за свою свободу.
— А вотъ въ Бельгіи католическіе попы забрали женщинъ въ руки, — привелъ я всѣмъ извѣстный аргументъ. — А у насъ какъ будетъ?
Мнѣнія раздѣлились, но преобладало оптимистическое.
— Наши попы больше насчетъ доходу, — объяснила та же примирительная старуха. — Напримѣръ, гдѣ несчастье у женщины, мужъ умретъ, они сейчасъ обступятъ, какъ воронье. Въ такое время, ежели жили мало-мальски по человѣчески, она всего готова рѣшиться, весь домъ. А онъ подговариваетъ, улещаетъ — «Дай для спасенья души». — У меня братъ двухродный умеръ недавно, не очень богатый. А дьякъ уже присылалъ узнавать: — Не закажутъ ли сорокоустъ? — «А вѣдь это шестьдесятъ рублей».
— Не очень закажутъ, — вступилась молодая, — многія есть понимающія. У насъ теперь ихъ доходы упали. Прежде въ поминальный день поставятъ попы кошолку, такъ ее полную накладутъ яйцами, блинами, кренделями, а теперь пустая стоитъ.
— Мою тетку попъ призывалъ даже, уговаривалъ: — «Что же, говоритъ, вы хлѣбнаго для покойника стали жалѣть? Онъ, вѣдь, у васъ былъ хлѣбопашецъ»..
Въ этихъ очеркахъ мнѣ приходилось уже нѣсколько разъ говорить о сельскомъ духовенствѣ. Я долженъ сказать вообще, что въ другихъ губерніяхъ мнѣ приходилось слышать и благопріятные отзывы. Но въ Саратовской губерніи дѣятельность сельскаго священства отличается изнурительнымъ и темнымъ однообразіемъ. Изъ встрѣчъ нѣсколько иного характера могу привести только одного изъ городскихъ священниковъ, отца Виссаріона. Я встрѣтилъ его раза два на интеллигентскихъ собраніяхъ, но онъ обыкновенно слушалъ чужія рѣчи и молчалъ.
— Какъ намъ говорить, — сказалъ мнѣ однажды отецъ Виссаріонъ, — мы рождаемся рабами, мы не можемъ говорить. Вотъ я хочу ротъ раскрыть, а меня какъ-будто кто за горло ухватилъ. Или, напримѣръ, ты съ архіереемъ нашимъ никогда не разговаривалъ? Ты посмотри-ка на него. Это такая личность, на кого хочешь впечатлѣніе произведетъ. Поневолѣ замолчишь…
Былъ дьяконъ Сходниковъ, — разсказывалъ отецъ Виссаріонъ. — Пилъ жестоко. Спрашиваютъ его купцы: — «Хорошій ты человѣкъ, а зачѣмъ пьешь?» — «Да если бы и тебя привязать къ столбу, да заставить часа три — гу, гу, гу! — ты не то запилъ, а повѣсился бы. А я тридцать лѣтъ гавкаю по собачьи».
Впрочемъ, самые яркіе разсказы были про извѣстный Ивановскій подвигъ, ибо это крамольное село составило первый общественный приговоръ политическаго содержанія.
Лучше всѣхъ объ этомъ разсказывалъ бывшій сельскій писарь Бычонковъ, принимавшій видное участіе во всей этой исторіи и только что вернувшійся изъ Камышинской тюрьмы.
Бычонкову было двадцать лѣтъ. Лицо у него было славное, такое ясное, твердое, открытое. Несмотря на свою молодость Бычонковъ пользовался въ Ивановкѣ большимъ вліяніемъ и въ настоящую минуту даже являлся народнымъ героемъ.
Мнѣ передавали трогательныя подробности о немъ и его двухъ товарищахъ.
На первомъ Ивановскомъ банкетѣ одинъ изъ нихъ выступилъ отъ имени всего кружка и сказалъ слѣдующее:
— Легче вельбуду пройти сквозь игольное ушко, чѣмъ мужицкому сыну добраться до настоящей науки. Откроютъ мужику щелку къ образованію, а сунь туда палецъ, его и прищемятъ. Предъ нами каменная стѣна, а брешь пробить не подъ силу. Такъ Богъ съ нимъ, съ ученьемъ. Вмѣсто ученья, мы приняли клятву: бороться противъ этой стѣны и кричать до тѣхъ поръ, пока она разсыплется въ прахъ. Потомъ, можетъ, дѣти наши будутъ учиться…
Одному изъ трехъ товарищей, впрочемъ, удалось протиснуться сквозь вышеупомянутую щелку и поступить въ учительскую семинарію. Будущій учитель лѣтомъ работаетъ въ деревнѣ простымъ батракомъ и мѣсяцъ за мѣсяцемъ собираетъ свою скудную плату, а зимой возобновляетъ ученье и старается пропитаться на эти плоды своего заработка.
Два другіе товарища бросили мечту объ ученьѣ и вошли въ жизнь.
Говорившій на банкетѣ поступилъ сельскимъ писаремъ въ одно изъ самыхъ отсталыхъ селеній округа. Теперь по разсказамъ сосѣдей, село раскололось на двѣ партіи, кулацкую и сознательную.
— Все село, какъ медвѣдь, ходитъ на дыбахъ, — разсказывали мнѣ. — Кулаки стали грозиться на писаря. А молодые говорятъ: — Только суньтесь къ нему, голову оторвемъ. Даже такъ, что писарь сказалъ своей партіи: — трудно стало, надо на время уйти назадъ въ Ивановку. — А молодые покраснѣли въ лицѣ. — Какъ же, говорятъ, мы безъ тебя останемся? Ты начиналъ, стой теперь посередкѣ. Не пустимъ тебя.
