Бычонковъ остался въ Ивановкѣ, тоже поступилъ въ сельскіе писаря и принялъ участіе въ составленіи вышеупомянутаго общественнаго приговора, который какъ бы послужилъ прототипомъ сотнямъ другихъ ему подобныхъ. Резолюція Петровскаго экономическаго совѣта, приведенная выше, можетъ служить другимъ образчикомъ такого приговора, ибо во всѣхъ приговорахъ говорится о необходимыхъ свободахъ, объ учредительномъ собраніи, на основаніи четырехчленной формулы, и о передачѣ земли въ руки народа.
Ивановскій приговоръ былъ написанъ языкомъ болѣе сдержаннымъ, но столь же опредѣленнымъ и твердымъ, какъ и Петровская резолюція. Копія его была немедленно отправлена по начальству.
На другой день прискакалъ становой и исправникъ: — Ахъ, вы, такіе сякіе, зачинщиковъ выдавайте! Кто вамъ подсунулъ такой приговоръ? Изъ города привезли навѣрно.
Эти рѣчи имѣли въ виду Алексѣя Петрова.
Бычонковъ выступилъ и сказалъ: — Приговоръ писалъ я.
— Врешь, врешь!.. Ты не можешь трехъ словъ такъ написать. Садись, пиши подъ мой диктантъ, ошибокъ не оберешься.
— Это я могу, — возразилъ Бычонковъ, — а потомъ вы подъ мой диктантъ попробуйте, будемъ считать, у кого больше ошибокъ.
Черезъ два дня прискакалъ губернаторъ Столыпинъ. — Крамольники, бунтовщики, кто васъ подбилъ?
— Всѣмъ міромъ.
— Врете, врете! Кто писалъ приговоръ?
Бычонковъ опять выступилъ и заявилъ: — Я!
— Лжешь ты! Поди садись, напиши!
— Это я могу!
Бычонкова отвели въ сосѣднюю комнату и дали бумаги и чернилъ.
— Ну, отчего ты не пишешь?
— Постойте, дайте обдумать. Я слишкомъ взволнованъ.
— Врешь ты все! отчего тебѣ волноваться?
— Я еще такой особы не видывалъ такъ близко.
Черезъ полчаса Бычонковъ написалъ на память новую копію приговора.
— Врешь ты все! Ты наизусть заучилъ… Цыцъ, молчать, не разсуждать!..
Особенно разозлило губернатора требованіе націонализаціи земли. На почвѣ вопроса о частной собственности у него уже было столкновеніе съ Ивановскимъ сходомъ мѣсяца за два до приговора.
— Вы собственности не уважаете, — упрекалъ губернаторъ Ивановцевъ, — ловите рыбу въ чужихъ прудахъ, ломаете жерди въ помѣщичьемъ лѣсу. Это грѣхъ передъ Богомъ.
Послѣ этихъ упрековъ выступилъ одинъ сѣдой старикъ и сказалъ слѣдующее:
— Ваше превосходительство, мы твою рѣчь выслушали, теперь ты выслушай нашу! У меня два сына на войнѣ, ѣдоковъ въ домѣ 21, а земли одна душа. Какъ намъ пропитаться?
Губернаторъ нашелся возразить только по Мальтусу.
— А кто вамъ велѣлъ такъ расплодиться?
— Это грѣхъ, — заговорили старики. — Это не по Божьему.
— Цыцъ, молчать, не разсуждать!
На этотъ разъ губернаторъ вздумалъ возобновить пренія съ Ивановскимъ сходомъ по тому же предмету.
Онъ даже положилъ руку на плечо одному изъ мужиковъ, стоявшему поближе, и сказалъ: — Это твоя поддевка? — Моя.
— Ты не хочешь, чтобы отняли ее у тебя. Ну и земля такъ.
— Да, вѣдь, поддевку сдѣлали руки человѣка, а земля Божья.
— Цыцъ, замолчать! Кто васъ сбиваетъ, внушаетъ такія идеи?
Упорствующій сельскій сходъ былъ запертъ въ сельскомъ правленіи и окруженъ казаками.
— Эхъ, и кричалъ же онъ, — разсказывали мужики, — только брызги летѣли. Затопаетъ ногами, выскочитъ, на крыльцо: — «Мужичье, конституціевъ захотѣли. Земли да вольности!».
Мужики отвѣчали на всѣ крики крайне сдержанно, но бабы обложили кругомъ сельское правленіе и были настроены болѣе строптиво.
— Какъ выскочитъ онъ на крыльцо, — разсказывала мнѣ одна изъ старухъ, — да крикнетъ что-то. А намъ слышится: «Розогъ» — Ну, думаемъ: «все равно, берите бабы кирпичи, заполосуемъ его, будь, что будь!»
— Потомъ вывели ихъ, оцѣпили, дочка моя прибѣжала къ отцу — «Что съ тобой дѣлаютъ, папаня?» — Казаки стали гнать, она какъ крикнетъ: — «Прочь отъ меня. Потомъ не увидимъ его. Теперь мы должны быть вмѣстѣ съ нимъ».
Черезъ два часа безполезныхъ криковъ губернаторъ положилъ резолюцію: — На другой день выдать зачинщиковъ, сказать, кто подучилъ, и кто написалъ приговоръ, и составить другой приговоръ въ оффиціальномъ духѣ.
Вечеромъ общество совѣщалось и въ виду присутствія воинской силы рѣшило молчать, а говорить за себя предоставить сельскому старостѣ.
— Ну что, надумались, старики? — спросилъ губернаторъ на слѣдующее утро.
— Надумались, ваше превосходительство, — отвѣчалъ староста.
— Ага!.. Гдѣ новый приговоръ?
— Нѣтъ, ужъ мы при старомъ, Ваше п-во!..
Губернаторъ опять разсердился и предпринялъ личный опросъ.
— Эй ты, съ краю, ты что надумался?
Но «ты съ краю» хранилъ упорное молчаніе. Весь сходъ молчалъ.
— А, вы изъ меня хотите сдѣлать Иванушку Дурачка? Я вамъ покажу! — погрозился губернаторъ.
На другой день по доносу деревенскаго шпіона было арестовано двадцать наиболѣе вліятельныхъ крестьянъ. Въ числѣ ихъ было нѣсколько сѣдовласыхъ стариковъ и даже любопытная пара: отецъ съ тридцатипятилѣтнимъ сыномъ.
По своей обыкновенной системѣ губернаторъ назначилъ имъ административное наказаніе: 18 человѣкамъ одинъ мѣсяцъ тюрьмы, а Бычонкову и одному старику Савельеву — два мѣсяца.
Кстати сказать, общее число крестьянъ, заключенныхъ въ тюрьму по такимъ и подобнымъ дѣламъ, по одной Безпокойной губерніи уже къ сентябрю 1905 г. доходило до 600.
