Сказать мне нечего, и я на него не смотрю. Он хватает меня за волосы, пытаясь поднять мою голову. На сей раз она выскальзывает у него из рук.
– Чтоб тебя! – бранится он. – Волосы у тебя слишком короткие. Теперь тебя перестанут стричь. – И гневно продолжает: – Всех вас, саксонцев, надо бы переселить в Сибирь или в Бэрэганскую степь, как ваших сообщников, банатских швабов, или в дельту Дуная.
Так вот оно что, внезапно осознаю я: кого здесь нет, того они уже куда-то угнали, не важно куда, мало ли найдется мест между Дунаем и Енисеем, главное, чтобы за колючей проволокой.
– Смотри на меня и говори! К какой разновидности реакционера можно отнести твоего отца?
Я не гляжу на него, но произношу:
– Ни к какой.
– А Позя, которого партия самоотверженно отправила от станка на школьную скамью, что ты можешь сообщит об этом негодяе?
– Он коммунист, – говорю я авторитетным тоном и получаю заслуженную пощечину.
– Это ты так думаешь! У него уже появились буржуазные замашки: видите ли, ножницами стрижет ногти на руках и ногах!
«А чем же еще?» – думаю я.
– Рабочая аристократия еще опаснее, чем подлинная, от которой мы избавились. Кто это сказал? А ну, говори!
«Ленин, конечно, кто же еще». Но я молчу.
– Позя и другой молодчик, Бута, оба предатели трудового народа, публично пронесли по деревне настоящую графиню, представительницу класса феодальных эксплуататоров. – Он набрасывается на меня: – Вы возмущали сельское население против коллективизации, а студентам собирались привить ложную идеологию. Ведь эту демонстрацию против партии и государства устроил лично ты вместе с сумасшедшей княгиней Пальфи! И за это поплатишься: получишь срок подлиннее, а старая дура уютненько проведет остаток жизни за решеткой.
– Мы просто оказали дружескую услугу тяжелобольной женщине.
– Таких слов в лексиконе коммуниста нет. А теперь еще студенческий кружок.
Офицер трогает себя между ног, бормочет: «Бедная моя жена…», – и кладет передо мной новый лист. По опыту я знаю: если он трогает себя за это место, ночь заканчивается.
– Опиши подробно, как тебя завербовал в качестве секретного агента западногерманский шпион Энцо Путер, как дал тебе поручение поднять в Клуже восстание по образцу будапештского контрреволюционного студенческого кружка имени Александра Петефи. Все это ты напишешь собственной рукой.
– Вообще-то он Шандор Петефи, – говорю я и пишу это собственной рукой.
– Опять больше ничего не написал. Почему?
– Потому что я не агент империализма. А мои студенты – не заговорщики.
– У нас и без тебя хватит доказательств их всех перевешать. Забавная картинка: триста девиц и юнцов болтаются рядком на виселице – точь-в-точь флажки на майском празднике.
– Возможно, – говорю я.
– Ты же знаешь, что мы снова ввели смертную казнь.
Не знаю. Откуда бы я мог это знать?
– Как во времена буржуазно-помещичьего режима. Нужно заимствовать из прошлого все, что полезно пролетариату. Кто это сказал?
Ленин. Но я молчу.
Он бросает взгляд на часы и говорит себе под нос:
– Бедная моя жена, что она обо мне подумает, каким же я стал полуночником.
Мой мучитель злобно смотрит на меня и бормочет:
– И все из-за тебя, мерзавец…
Он хлопает в ладоши, подзывая караульного, и командует: «Тащи его вниз!» Я с облегчением вздыхаю. Куда угодно, в любые казематы, даже в подвал Секуритате, лишь бы прочь отсюда. Однако очутиться на такой глубине мне не суждено. До утреннего кофе меня держат взаперти в одной из «стоячих ниш». Мне там хорошо.
Как-то ночью офицер принимается трогать себя между ног вскоре после начала допроса.
– Я зря с тобой валандаюсь, ты столько времени у нас отнял, – раздраженно цедит он. – Ты за это заплатишь.
После этого ночные допросы становятся реже. Выходит, нельзя полагаться даже на низость Секуритате.
Однако допросы с каждым разом делаются все более продолжительными. В диалогах уже нет прежней заученной краткости, когда, например, на вопрос: «Доктор Хиларие? Что сделал этот мошенник…?», – я отвечал: «Он коммунист и лояльно относится к режиму», – и как следствие удостаивался очередной порции затрещин и ключей. На очереди следующий подозреваемый: «Кто этот негодяй?» Эта схема ушла в прошлое.
Вновь всплывают имена, которые, как мне казалось, навсегда упокоились под спудом. Вынюхивающий длинным носом крамолу следователь предъявляет мне документы, полностью опровергающие те положительные характеристики, что я давал своим знакомым поначалу. Я низвергаюсь в бездну ужаса, догадываясь, что слишком многие детали их биографии заставил себя забыть, чтобы мои отзывы могли убедить следователей. С другой стороны, компрометирующие материалы на этих людей, которые они мне преподносят, вызывают у меня шок, я ведь и не подозревал ничего подобного. Не может быть, это неправда! Листок за листком я теряю веру в патриотические добродетели своих соотечественников. Торжествующе задрав нос, следователь требует у меня доказать, что такой-то – коммунист, что такая-то – за социализм и что все вместе – лояльные граждане.