Позя и Бута, истинные пролетарии из землянок, работники физического и умственного труда, кулака и лба, удостаиваются насмешек и издевательств. Поток брани обрушивается на Марию Бора, дочь истинного коммуниста, которого преследовали во времена монархии.
– Да пошла она, предательница, мать ее так и разэтак!
И каждый раз он задает вопрос о Хуго Хюгеле, на которого я взираю снизу вверх, с исполненным робости благоговением. Оттого, что я с чистой совестью могу ответить: «Он коммунист», – ничего не меняется: я получаю свою порцию побоев.
Даже товарищ Антон Брайтенхофер, при буржуазно-помещичьем режиме томившийся в темнице, навлекает на себя позорные подозрения. Они разбирают по косточкам епископа Фридриха Мюллера, рано потерявшего родителей и выросшего в бедной венгерской деревне. А в адрес моего почтенного ментора, «красного пастора» Вортмана, они тоже не жалеют проклятий, ведь он почти шестидесяти лет в январе тысяча девятьсот сорок пятого добровольно отправился во главе своего прихода в Россию, но не для того, чтобы изучать там на месте строительство социализма, а для того, чтобы нести утешение своим соотечественникам Библией и словом Божьим. А в последнее время его уличили еще и в том, что он-де курит не красные, а зеленые виргинские сигары. К каждому найдут из-за чего придраться.
Ни один не выдерживает критики. Вся народно-демократическая республика предстает гнездом изменников, предателей и мятежников. И самые отъявленные негодяи в их числе – мы, саксонцы. Я с трудом успеваю доказать, что они честные патриоты.
Всех, кого здесь честят, шельмуют и поливают грязью, я хотел бы уберечь от зла. Даже над таким, как товарищ Брайтенхофер, я хотел бы простереть руку, упреждая удар. Я хотел бы взять под крыло даже Господа Бога, которому в этих стенах угрожает опасность быть привлеченным к ответу. Впрочем, я не могу простить Господу Богу, что Он закрыл лицо Свое[100] и опрокинул подножие ног Своих[101], а ведь достаточно Ему было бы пнуть этих мерзавцев ногой, обутой в ботинок из крокодиловой кожи, или чихнуть на них, дунув раскаленным пламенем из ноздрей Своих, как все было бы кончено.
Старательно вынюхивающий крамолу следователь осведомляется даже о том, состояла ли Гризо из Танненау в национал-социалистическом женском объединении. Это значит, что они ее уже арестовали?
– Ей тогда было за семьдесят.
– А молдавской княгине Гика было девяносто, однако она маршировала в одном строю с зеленорубашечниками, в первой шеренге. На это у нее силы нашлись.
– У бабушки варикозные вены, и ноги вечно отекают.
– Она, конечно, поддерживала Гитлера, как и все вы. Как она отвечала, старая фашистка, на твое «Хайль Гитлер»?
– Никак. Она плохо слышит.
Тут я с ужасом вспоминаю гольфы с узором из свастик. Одного этого достаточно, чтобы отправить ее на виселицу. А уж про доктора Русу в амбаре я и не говорю… Я торопливо добавляю: «Она коммунистка», – хотя и знаю, что за этим последуют затрещины. Ради Гризо я готов вытерпеть что угодно. И даже немного разочарован, когда выясняется, что в глазах офицера она заслуживает всего одной пощечины. Дядя Фриц и тетя Мали коммунисты? От смеха капитан забывает дать мне оплеуху.
Или их судьба уже решена? Разве я не слышал и сегодня утром в коридоре старческое шарканье? Ничего не видя в жестяных очках, гуськом, семенят они следом за надзирателем: дядя Фриц с туалетным ведром, тетя Мали с нечесаными волосами, Гризо, бормочущая утренний хорал: «Сойди к нам, радостный рассвет, ты светлой вечности обет!»[102]
Не важно, что дядя вместе с бывшим ортсгруппенляйтером Савареком записался в чешский клуб и стал носить сине-бело-красную кокарду в петлице. Какая разница, если он отказался от правого «гитлеровского» пробора и перестал зачесывать волосы налево и, наоборот, принялся делать левый пробор и зачесывать волосы направо! Он ведь все равно так похож на фюрера, что иногда кто-нибудь забывается и в ужасе приветствует его: «Хайль Гитлер, господин Гитлер!» А тетя Мали с ее пышной короной русых кудрей – ни дать ни взять германская Валькирия! Разве можно забыть, как она в тысяча девятьсот сороковом году на Клостергассе встречала войска вермахта криком: «Слава храбрым витязям рейха, слава нашим братьям из Великой Германии!», – столь восторженным, что толпа подхватила его, ликуя и торжествуя, пока знамена со свастикой бились, а вымпелы со свастикой трепались на ветру.
– Говори! Смотри на меня! А твои родные из Танненау?
Я правдиво отвечаю:
– Все мои родственники всегда были лояльными гражданами страны.
– А твой отец? Двуличный капиталист! Он хотя и здоровается со знакомыми на разных языках, но это все обман. В сущности, он ненавидит наше государство.
– Ненавидит государство?
– Согласно закону о национализации от одиннадцатого июня тысяча девятьсот сорок восьмого года у вас отобрали магазин. Так кто же тогда твой отец? Закоренелый фашист или бесхребетный либерал? В любом случае, он обманщик. Как и все спекулянты и дельцы. Смотри на меня, олух. Ну, что ты на это скажешь?