Недобрый час обмануть нельзя. Нежные заигрывания с воспоминаниями навсегда ушли в прошлое. Хитроумные сопоставления времени и пространства камеры мне придется бросить. Призрачный мир, в котором к воображаемым целям ведет столько-то и столько-то шагов, меркнет. Остается лишь мое убожество перед лицом судьи.
Ночь не издает ни звука. Человек с носом ищейки вскакивает, подходит ко мне и ударяет меня ключами по голове, а я покорно подставляю ему голову. Она вся в шишках и ранах еще со вчерашнего и позавчерашнего допроса. Теперь он вопит:
– Смотреть на меня, скотина! Поднять голову!
Он хватает меня за волосы и рывком дергает вверх.
– Открыть глаза, упрямая тварь!
Я открываю глаза. Офицер снял фуражку, и теперь его рассвирепевшее лицо можно хорошо рассмотреть.
– Да ты хуже легионера! Будешь говорить или нет?
Я словно прихожу в себя. Сознание обостряется, эйфория в минуту опасности овладевает мною точно опьянение, зажигает в мозгу огни, притупляет страх, струящийся в каждой жилке.
– Но я же говорю.
– Но не то, что нам нужно. А ведь никто не знает больше тебя.
Он придерживает мою бессильно никнущую голову, и потому я невольно разглядываю его лицо, низко нависшее надо мной: рот с запекшейся в уголках слюной, волосы в ноздрях. Оттого, что это из-за меня он приходит в такое исступление, в такую ярость, просто утрачивает человеческий облик, мне делается неловко, мне его почти жаль.
– Так ты скажешь наконец то, что знаешь, или правду из тебя нам придется выбивать? Ты сдохнешь в тюрьме, как те проклятые бандиты, что орудуют в горах.
– Я хочу умереть, – тихо произношу я.
– Э, нет, – вопит он, – мы любой ценой сохраним тебе жизнь, но какая это будет жизнь… – Он подбирает слова, жадно хватая ртом воздух: – По сравнению с такой жизнью ад может показаться Парижем! Мы тебя так отделаем, что будешь видеть рыжих крыс!
Он барабанит мне по голове ключами. Я опускаю голову. Я отираю лицо рукавом пиджака, смахиваю слезы. И говорю:
– Человеческой жизнью вы,
– Мы можем все! Здесь у такого, как ты, нет никаких прав и свобод.
Он отходит от меня и тяжело опускается на стул за письменным столом, приглаживает темные волосы, зачесанные назад и отливающие маслянистым блеском. Я украдкой бросаю на него взгляд. Что он собирается сделать? На столе у него лежат карандаши и шариковые ручки, несколько линеек и угольников. Он нервными движениями перекладывает их, составляя новые геометрические фигуры. Пожалуй, пропорции этих фигур соответствуют золотому сечению. Это пример предустановленной гармонии?
– Со студенческим кружком все ясно. Ты должен только изложить письменно, какие поручения дал тебе этот шпион и секретный агент Энцо Путер с целью подрыва нашего строя. Тогда картинка сложится.
– Я никогда не дам никаких показаний против студентов. – Я поднимаю голову и устремляю взгляд на него. – Лучше расстреляйте.
– Вот это бы тебе пришлось по вкусу, – насмешливо тянет он. – Хорошо, теперь мы знаем, как до тебя добраться! Мы будем тебя мучить твоей же собственной жизнью, доведем до того, что крысы в Париже канкан станцуют. А теперь далее, по тексту: кто этот мерзавец и что ты знаешь о его контрреволюционной деятельности, чем он навредил народно-демократическому режиму?
Если здесь произносят чье-то имя, этот человек проклят и обесчещен. А для меня потерян навсегда. Это причиняет мне такую боль, что я запрещаю себе вспоминать о том, чье имя было здесь названо. И чувствую: тому, чье имя в этих стенах названо, я никогда больше не смогу потом посмотреть в глаза.
На стандартные вопросы я приучился давать однотипные ответы: «это коммунист», «это гражданин, всячески поддерживающий новый режим», «такие-то и такие-то выступают за социализм»… И помимо этого сообщал только хорошее. Я твердо верил в то, что если я буду говорить о них только хорошее, оно воплотится в действительности. Кроме того, меня утешает, что не найдется людей столь неразумных, более того, легкомысленных, чтобы противиться объективным законам истории при общественном порядке, подобном нашему и представляющем собой завершающую стадию человеческого развития. На лежащем передо мной чистом листе бумаги я рисую схему становления человеческого общества. Начиная от первобытнообщинного строя, кривые производительных сил и отношений собственности взлетают вверх, стремясь превзойти друг друга, пока не наступает эра социализма, где они уже проходят параллельно, чтобы пожать друг другу руки в бесконечности. Воцаряется ничем не нарушаемая гармония: антагонистические классовые противоречия сняты, и трудящиеся, одновременно являющиеся производителями, обладателями и потребителями имущества и благ, отныне навсегда обретают свободу.
Разгневанный следователь, нависающий надо мной, разглядывает схему и предупреждает: