– Марксистом ты притворяешься хорошо, но тебя это не спасет.
– А я и не хочу спасаться, – мрачно возражаю я. – Неужели здесь этого еще не поняли?
– Тебе положено не рисовать, а говорить.
Однако он не разрывает листок, а прячет его в ящике письменного стола, как некогда майор Блау, которому я тоже услужил подобным образом.
– Ты здесь для того, чтобы разоблачать государственных изменников.
Следователь хочет услышать от меня не то, что я ему выдаю, и потому я расплачиваюсь болью и мучениями. Стоит мне сказать: «Это коммунист», – как я получаю пощечину. Если я говорю: «Это лояльный гражданин народной республики», – как он начинает долбить меня по голове ключами. Если я утверждаю весьма расплывчато, что такой-то и такой-то сторонник социализма, он хватает меня за волосы, а иногда даже бьет головой о стену. Вскоре я уже угадываю, какой реакции ожидать после того или иного ответа. Чаще всего я всего-навсего настаиваю, что такой-то – лояльный гражданин, поскольку, дав такую характеристику, могу избежать соприкосновения с отвратительной плотью следователя.
Мне отчаянно хочется, чтобы вышеназванный оказался именно таким, каким я его описал: если уж не коммунистом, то по крайней мере лояльным к власти. Но я просто жажду, чтобы прошли проверку на лояльность те, кто кое-чем себя скомпрометировал. Например, когда следователь, своим непристойным носом вынюхивающий крамолу, спрашивает о Руксанде Стойка или, недовольным тоном, о княгине Пальфи.
Количество обвиняемых не перечесть. Среди них встречаются девушки: даже четырнадцатилетняя ученица музыкальной школы Герлинда Хертер, которую я пригласил в кино в тот самый день, когда меня арестовали. Имя Аннемари Шёнмунд еще не прозвучало, и я с замиранием сердца жду этого момента.
Преступления против режима подразделяются всего на две категории: на государственную измену, если за ниточки тянет иностранная держава, и на заговор, причем последнее обвинение преобладает.
Разряды, в которые попадают отмеченные роком, тоже не отличаются разнообразием. Хмуро наморщив нос, следователь перечисляет:
– Если ты не пролетарий и не коммунист – а таких совсем мало, – значит, ты буржуа, представитель среднего класса или мещанин, то есть реакционер и как таковой либо националист, либо космополит, а степень твоей неблагонадежности может возрастать в зависимости от того, был ли ты фашистом, гитлеровцем или империалистом. Капиталистом ты являлся в любом случае, поскольку был движим стремлением к наживе. Даже незначительное накопление имущества ведет к капитализму. Поэтому мы будем строить квартиры без кладовок, – торжествующе заявляет мой мучитель. – Тогда в них нельзя будет сделать никаких запасов. А больницы будем проектировать без кабинетов для обследования. Врачи должны будут ставить диагноз прямо у постели больного. Так никто не сможет дать им взятку. – Он постепенно разгорячается и подчеркивает, что вся страна-де кишит изменниками и врагами. – Даже аполитичные и мистики, которые попрятались в своих норах, представляют для нас угрозу.
– Почему? – невольно вырывается у меня, хотя задавать вопросы мне запрещено. – Это же всего-навсего безобидные фантазеры.
Я гляжу на следователя, который сегодня явился в штатском, франтоватый, как всегда, одетый с иголочки: в пиджаке в зеленую и лиловую клетку, в черных вельветовых штанах, в желтых зимних ботинках из телячьей кожи. Из-под правой штанины выглядывают завязки кальсон.
– Чушь, – раздраженно поправляет меня он. – Они подлежат такому же наказанию, что и эмигранты. Эти коварные субъекты пытаются ускользнуть за пределы социалистической классовой формации. Вот, например, некоторые из ваших почтенных писателей: аполитичны и замкнулись в башне из слоновой кости. А на самом деле просто затаились, чтобы нанести нам удар в спину. А взять мистиков: вроде сумасшедшие, но что-то с ними нечисто. Вот хоть бы этот шарлатан Марко Зотериус или пастор Мёкель, который вечно складывает ручки с лицемерным видом. Размахивают своими маятниками, молятся без передышки, а все для того, чтобы навлечь на нас зло; мы просто не можем уличить их. Это одному Богу известно. Но и его мы призовем к ответу.
Никто не проходит проверку на лояльность. Он низвергает с пьедестала таких писателей, как Гец Шрег или Хуго Хюгель, очевидных сторонников новой власти, хотя их книги отмечены литературными премиями партии и государства, о них с похвалой отзывалась марксистская литературная критика. Он нападает на Петера Тёпфнера, происходящего из саксонской пролетарской семьи, что делает его с точки зрения социологии в своем роде уникумом. Достается от него и Михелю Зайферту, наполовину сироте, но чистокровному саксонцу, каковую национальность он избрал добровольно. Оба члены Союза молодых коммунистов. Я бросаю все это на чашу весов и получаю в награду удары и оплеухи.