– Богатые все могут себе купить, даже детей, – сентенциозно заявляет капитан.
– «Ода Сталину».
– В школе мы учили ее наизусть.
– Это его не спасет. А его роман? Ну, хорошо, по крайней мере он признает, что ваш старый саксонский мир надо разрушить и построить новый.
– Но без классовой борьбы.
Майор делает вид, что не расслышал.
– Самым корректным представляется этот виршеплет, барон фон Поттенхоф. Чрезвычайно аполитичен. Не проронил ни словечка ни против режима, ни за, не писал ни од Сталину, ни гневных стихов против. Все сплошь о греческих деревьях да римских фонтанах. В тюрьму каждый раз отправляется с вежливой улыбочкой, а как освободится, сложит кантату.
– Гервальд Шёнмунд никогда ничего не печатал, – возражаю я.
– Еще хуже, значит, пишет в стол. И вообще горе с вами, саксонцами. Любой конюх или чистильщик сапог умеет читать и писать и полагает себя обязанным изливать мысли и чувства на бумаге.
Капитан печально качает головой.
– У нас в каждой деревне была школа, – говорю я. – Спустя сто лет после того, как мы переселились в Трансильванию. Об этом упоминается в хрониках уже около тысяча трехсотого года.
– Вам же хуже. Неграмотного труднее оболванить. Хуго Хюгель, скажите на милость! Этот убежденный нацист, этот вечный мальчик из гитлерюгенда, этот двуличный литератор – коммунист? Курам на смех. – Он бросает на меня испытующий взгляд. – Признай свое поражение, дурачок. Одно дело – что тебе кажется, и совсем другое – что ты знаешь. – И, обращаясь к нам обоим, к капитану и мне, добавляет: – Со студенческим кружком все ясно, мы его разоблачили. Он же подписал?
Мы оба не говорим ни слова.
– Основное нам известно, а остальное пустяки, мелочи. Речь идет только о тебе, молодой человек. Выбирай, за или против!
И как ураган вылетает из кабинета, встопорщив белесые брови, позвякивая звездами и крестами на груди.
Как-то утром камеры оглашает топот тяжелых шагов.
Слышно, как по коридору ритмично приближается хлопанье дверей. Кого же к нам несет? Врача, дезинсекционную команду или, может, партию новых тюфяков? Входит полковник Крэчун.
Мы с егерем уже стоим лицом к стене. Дверь распахивается. «Налево кругом!» Мы поворачиваемся налево кругом.
Предводитель собственной персоной. Тучный, он словно заполняет собою всю камеру, едва помещается между койками. «Какая теснота! – укоризненно замечает он. – И дышать нечем!» Великан делает столь мощный вдох, что у нас перехватывает дыхание. Его сопровождает целая стайка адъютантов в галунах, возглавляемая майором Александреску. Он стоит на пороге, а остальные теснятся у входа.
Мизинцем, в жирных складках которого исчезает обручальное кольцо, сolonel указывает на егеря:
– Как тебя зовут? Жалобы есть?
Жалобы у него есть, конечно.
– Мы политические заключенные и, потому, согласно международным договорам, имеем право получать прессу. По крайней мере я хотел бы, чтобы мне приносили одну ежедневную газету. Если вы,
Он щелкает каблуками.
– Само собой, – любезно отвечает тот и пытается всем своим массивным телом повернуться к майору Александреску, чтобы ему подмигнуть. Это удается ему только отчасти. Поэтому он прищуривает один глаз, глядя куда-то в угол, на туалетное ведро, и велит:
– Ежедневно доставлять господину Владу французскую газету «Ле Монд»! И еще подавать кофе со взбитыми сливками,
Меня высокий начальник об имени не спрашивает. Он предостерегающе воздевает указательный палец и повторяет затверженное:
– Эй, ты! Напрасно ты хочешь головой прошибить стену. Стены здесь крепкие. – Протянув левую руку, он стучит обручальным кольцом по стене. – Образумься, наконец. А не то пробуждение будет малоприятным.
Когда мы, оставшись в камере одни, приходим в себя, егерь замечает:
– Если начальник вроде этого знает тебя по имени, да еще пальцем на тебя показывает, значит, дадут много.
– Знаете, domnule Влад, кто сильнее его? Господь Бог! – неожиданно для самого себя произношу я.
Егерь, который, видимо, слышал об этом давным-давно, с удивлением спрашивает:
–
Как-то ночью капитан Гаврилою (так зовут моего мучителя) вызывает меня в свой мрачный кабинет. На нем сегодня мундир.