«Фея смыла зимнюю ржавчину!
Чтобы допросить меня, дня им не хватает, и они снова начинают вызывать меня по ночам. Краем глаза я слежу за тем, что делает человек в форме. Он двигает по столу туда-сюда линейки и карандаши, складывает из них новый геометрический узор. Наконец он кладет на столик передо мной список имен.
– Вот, ваши писатели шулера или фашисты.
И просит меня рассортировать авторов и их произведения по степени той опасности, которую они представляют для государства.
– Среди местных процветает стремление уединиться в башне из слоновой кости и нарциссизм, среди беглецов – антикоммунизм.
Вот они, от «А» до «Я», начиная с Айхельберга, автора романа «Андраш, из глубины воззвах», получившего семь лет тюрьмы и исправительно-трудовых лагерей, перемежающихся ссылкой в Дунайскую дельту, и заканчивая Янсоном, автором повести «Я грань времен преодолел», со времен Третьего рейха живущего в Баварии, на берегах Штарнбергского озера.
В списке фигурирует и Гервальд Шёнмунд, брат Анне-мари, айзенштадтский пастор, тайно строчивший в стол сонеты: например, о нагой, озябшей до синевы Венере в клаузенбургском парке.
Я справляюсь с заданием за минуту. Эмигрантов откладываю в одну сторону. А про местных говорю, что все они без исключения поддерживают нынешний режим, но в их политической позиции есть определенные нюансы. Напротив имени Геца Шрега, автора первого саксонского соцреалистического романа «Мы наш, мы новый мир построим» и «Оды Сталину», я, не раздумывая, пишу: «Коммунист». Точно так же, хотя на сей раз не без колебаний, я аттестую Хуго Хюгеля, памятуя о его награжденной премией новелле «Крысиный король и флейтист». Дойдя до пастора Ойнца Эрлера, тоже лауреата литературных премий, я помечаю: «Лоялен».
Однако на сей раз ритуал нарушается: громко сопя от гнева, следователь хватает меня за волосы, рывком вздергивает вверх и обеими руками так поворачивает мне голову влево, что хрустят позвонки.
– Все, кончай с этим, с сегодняшнего дня постараешься видеть вещи по-новому, а не то мы тебе башку свернем. У нас уже твои лживые сказки вот где сидят.
Фуражка падает у него с головы, шмякается прямо на мой столик.
– Это признанные режимом писатели, их как только ни просеивали и ни фильтровали, – хриплю я.
– Это авантюристы и обманщики, – обдает он меня горячим дыханием из раздутых от ярости ноздрей. – Получили от партии и государства кучу денег, а продают нашим трудящимся гнилой товар.
Распахивается дверь. В комнату врывается майор Александреску, становится в позу, он в парадной форме с орденом и медалями, и это посреди ночи. Капитан замирает по стойке «смирно». Я приглаживаю волосы.
– Мы точно знаем, почему ты месяцами водишь нас за нос, запутываешь, бесстыдно лжешь, выдаешь законченных государственных изменников за сторонников социализма! – вопит на меня вновь пришедший.
Căpitan снова надел фуражку и прилежно кивает.
– Ты боишься, что мы полностью уничтожим твоих саксонцев. Мы этого делать не будем. Ведь вы сами себя истребите, своими руками. Смотри на меня!
Он осторожно поднимает мою голову за подбородок.
– Невзирая на ваше фашистское прошлое, мы приняли вас в семью освобожденных народов.
Он отступает на три шага.
– Вы с самого начала обманывали наше доверие. Так что запомни: с тобой или без тебя, с вами все кончено. Вам вынес приговор сам ход истории.
Он снова подходит ко мне, поблескивая орденами и поскрипывая сапогами.
– Но ты мог бы стать первым саксонцем, отрекшимся от своего буржуазного происхождения. Подумай об Алексее Толстом…
Но я думаю только об одном: выходит, не всех арестовали, осудили и сослали, наверное, кто-то из нас еще остался на этом берегу Дуная и Днестра.
– Толстой был графом. В своей трилогии «Хождение по мукам» он изображает семьи из высших слоев общества, которые во время Великой Октябрьской социалистической революции нашли в себе мужество примкнуть к народным массам в их справедливой борьбе. Подумай об Илье Эренбурге, еврее буржуазного происхождения; в своем романе «Девятый вал» он воспел роль советских народов в Великой Отечественной войне. Подумай о Шолохове; в своей эпопее «Тихий Дон» он показывает, как махровые реакционеры-казаки, еще реакционнее вас, саксонцев, осознают необходимость нового порядка. Мы живем в великое время. Либо ты принадлежишь к числу врагов социализма, либо…
– Я не принадлежу к числу врагов социализма! – перебиваю его я.
– Значит, ты должен доказать это делом. Тогда мы сможем существенно смягчить тебе наказание. – Он демонстрирует, как это будет, рассекая ребром ладони воздух, двигая рукой сверху вниз, словно по ступенькам. – Выбирай. Мы значительно уменьшим тебе срок.
– Я хочу умереть, – глухо произношу я.
– С годами расхочешь, – смеется майор и требует у капитана список. – Надо же, Шрег. Уж лучше бы оставался сыном кучера. Но нет же, навязался в приемные сыновья фабрикантам, у которых денег куры не клюют. Тем самым отверг свое классовое происхождение. Сам себе вынес приговор. Бытие определяет сознание.