– Теперь ты видишь, – вопрошает меня мучитель, – что этот бандит, распространяя подобную агитацию, совершил преступление против партии,
– Нет, – упрямо повторяю я, – это отнюдь не доказано. Содержание письма можно расценить разве что как непартийное, аполитичное, но где же тут антипартийная агитация? А что же тут против государства, неужели государство опасается простенькой басни? – Получив пару затрещин, я продолжаю: – Это даже не стоит воспринимать серьезно. Возможно, что-то в этом письме свидетельствует: да, у него были периоды помрачения сознания, однако за последние годы, неустанно трудясь на благо партии, он наверняка преодолел любую меланхолию.
Обвинения в адрес Хюгеля и мои попытки его оправдать длятся целую ночь, пока наконец недовольный офицер не благоволит записать для протокола несколько фраз.
О том, что Хуго еще раньше, в июле тысяча девятьсот пятьдесят шестого, растолковал мне аллегорический смысл своей новеллы, я предпочитаю умолчать.
Не успел я проснуться в одной постели с ним в номере отеля «Унион», как он, еще в ночной рубашке, склонился надо мной и принялся говорить о себе и своем творчестве. Происходило это в воскресенье, в день торжественного присуждения премий. Хуго Хюгель получил третью премию. Постельное белье было зеленого цвета.
Первую и вторую премию разделили между собой Пиц Шиндлер и Ойнц Эрлер. Первый был сыном колбасного фабриканта из Германштадта, с Ломюльгассе; он публично отрекся от своего саксонского и буржуазного происхождения. Бухарестская партийная верхушка возлагала на него оправданные надежды, ведь он всячески настаивал на том, что памятник саксонскому епископу Георгу Даниэлю Тойчу у евангелического лютеранского собора в Германштадте надо снести. Его награжденный премией роман назывался «Семь литров домашнего вина».
Ойнц Эрлер был пожилой пастор, который до войны издавал книги в Германии и спустя двенадцать лет писания в стол отважился выйти в свет с рассказом «Первоцветы», замысловатой стилизацией под Кнута Гамсуна, содержавшей тайное послание: «Мне было важно доказать, что можно писать про бывшего офицера СС даже в этой стране и в это время. И более того, доказать, что меня напечатают».
Журнал «Новый путь», оплативший нам с Хуго Хюгелем проживание в отеле, предоставил один номер на двоих. Меблирован он был всего одним обычным двуспальным диванчиком, по-румынски метко именуемым
Не успел я открыть глаза и обнаружить рядом с собой незнакомца, который приехал поздно ночью и беззвучно проскользнул ко мне под двуспальное одеяло, как на меня хлынул словесный поток. Облаченный в развевающуюся зеленую простыню, он не только принялся пояснять мне композиционные элементы своей новеллы, демонстрировать апогей драматического сюжетного напряжения, чертя в воздухе зигзагообразную линию, перечислять искусно вмонтированные в текст приемы, с помощью которых действие замедляется перед кульминацией, но и, помимо эстетики и художественных деталей, открыл мне ее политическую подоплеку.
Для него присуждение этой премии было не только литературным успехом, но и политическим триумфом. Хуго Хюгель примостился высоко надо мной, на диванной полке, предназначенной для безделушек, по-румынски bibelouri. Сквозь разрезы в его ночной рубахе я заметил, насколько он волосат, настоящий мужчина. Хотя товарищи из государственного Издательства литературы и искусства – «сплошь хитрые евреи!» – догадались о его замыслах и отвергли его рукопись под тем предлогом, что якобы отлично поняли скрытый смысл его новеллы, он, Хуго Хюгель, уломал напечатать его новеллу Издательство рабочей молодежи, – «там сидит одно пролеткультовское дурачье. Да, а теперь мне еще удалось вести в заблуждение конкурсное жюри».
Я был сражен его разглагольствованиями, безгранично им восхищался и решил, что больше не напишу ни строчки.
Он предпочитал мое общество и даже иногда называл меня другом. Я уважал его, но отчасти и завидовал, поскольку понимал, что сам таким никогда не стану. Смотрел на него снизу вверх с робостью новичка на этом поприще. Хуго Хюгель не скрывал своего честолюбия и воинственности, смело шел навстречу опасности и брал быка за рога. Он часто цитировал Логау[108]: «Храбрецы всегда похожи и на лиса, и на льва».