– Видите ли, я жертва нервного срыва. Много месяцев я провел в психиатрической клинике, перенес сорок шесть инсулиновых ком. Я словно не видел, не слышал, ничего не ощущал. Мир для меня исчез. Я жил в какой-то черной камере. Мое тогдашнее отчаяние невозможно описать. Именно Аннемари удержала меня от самоубийства. Она приходила ко мне в клинику каждый день. Нянчилась со мной, не щадя своего времени. А ведь тратить на кого-то время можно только из любви, ведь так?
Энцо Путер не все уловил из моего рассказа, потому что время от времени засыпал; я различал его храп. При этом мною овладевало какое-то странное чувство: как только его храп прекращался и я понимал, что он меня слушает, мне становилось не по себе.
– Она заново научила меня воспринимать мир. Она для меня все, вся Вселенная. Оставьте ее мне. К тому же ее место здесь, в Трансильвании, где она родилась и выросла.
Он мирно всхрапнул. Просыпаясь, он вежливо откашливался, но почти ничего не произносил. «Холодная ночь, надеюсь, снег меня здесь не занесет». Или: «Какая прелесть! Здесь еще петухи кричат!» Или: «Надо же, какая терпимость царит в этой коммунистической республике: у окна висит настоящее распятие с лампадкой, как у нас в вольном государстве Бавария». Когда на улице залаяла бродячая собака, он сказал: «Где еще собаки пользуются столь неограниченной свободой!»
Но не сказал главного, важного: «Радуйтесь, что я отнимаю ее у вас. Тем самым я не дам вам опуститься и дойти до растительного состояния. Вы не любили это бедное дитя как мужчина женщину, вы просто цеплялись за нее, как пациент за сиделку, как инфантильный взрослый за мать. Теперь вы наконец вырастете и станете самостоятельно за себя отвечать. И когда-нибудь вы будете мне благодарны». Нет, этого он не сказал, хотя, будучи дипломированным психологом, вполне вправе был бы дать подобное заключение. Он храпел. Один раз он, проснувшись, произнес: «У Эйфелевой башни нет воспоминаний. Да и у собак тоже».
Зато воспоминания были у меня.
Под утро (было еще темно, хоть глаз выколи, с улицы доносилися топот рабочих, спешивших на фабрику) Энцо Путер, зевая, заявил: «Я женюсь на Аннемари, она согласна. Надеюсь, что вскоре перевезу ее к себе. Я лично обращусь к нашему министру иностранных дел господину фон Брентано, чтобы уже с обратной почтой ей выслали паспорт».
Произнес эту фразу и снова заснул.
Сходя с ума от боли, я мысленно повторял одно и то же: «И ты думал, что он не представляет для тебя опасности. И ты думал, что он не… И ты думал, что он…»
На прощание он посмотрел на меня своими трехцветными глазами, подал густо поросшую рыжим волосом руку, на ощупь напоминавшую замшевую перчатку, и искренне сказал: «До свидания». И уже стоя на пороге кухонной двери, одной ногой во дворе, через плечо Аннемари, покачивавшей его дорожной сумкой с гостиничными наклейками, крикнул, обращаясь к ее матери и ко мне: «Держитесь! Осталось недолго!»
Вернувшись, Аннемари сразу же вошла ко мне в комнату. Я сидел с ногами на диване, прижавшись коленями к холодной кафельной плитке. Она стала передо мной, губы у нее воспалились, она косила сильнее обычного. Погладила меня по голове и сказала: «Я тебя еще люблю, но не знаю, вдруг я тебя брошу». И горько заплакала.
Я надел макинтош, тоненький светлый плащ своего пропавшего без вести дяди, и вышел из домика на Зихельгассе. У ворот дорога раздваивалась. Было холодно, как посреди зимы. На развилках дорог благочестивые румыны обычно устанавливают крест. Перед жестяным Христом светилась красная лампадка. Из ран его стекала красная ржавчина.
Куда направить стопы? Я направил их в никуда и попал к Хуго Хюгелю на Обере Зандгассе. В дверях я тотчас же сказал: «Я пришел просить духовного убежища». Снять плащ я не захотел.
Не теряя времени, он усадил меня в кресло, достал с полки тоненький томик, переплетенный в синюю грубую холстину, а потом еще один.
– Узнаёшь нашего увенчанного лаврами поэта? В котором воплотился священный дух немецкого языка?
Конечно. Я и с закрытыми глазами видел перед собой эти названия: «Поздний венец» и «Аристократия и гибель»[109]. Когда я открывал глаза, мир распадался на отдельные предметы, и все они причиняли боль. Пока хозяин дома в халате и в домашних туфлях возводил надо мной замок из гигантских глыб, плотью которых был не камень, но слова:
… я обнаружил маленькую девочку на плетеном стульчике, задвинутом в нишу возле голландской печи. Она бережно прижимала к себе куклу, словно хотела защитить ее от тяжко падающих стихотворных строф. При этом она не спускала с меня взгляда, совершенно не смущаясь тем, что я время от времени закрывал глаза.