Красные перчатки полностью

«Каждый год новая причуда! – добавил председатель Штамп. – Stabulaţie liberă – ферма открытого содержания: крупный рогатый скот вернулся во времена райского сада!» Отныне коровы свободно передвигались по ферме, могли навещать всех своих соседок, даже тех, что стояли в другом конце, и без разбору тереться боками друг о друга, бодаться и ссориться. Фураж им просто засыпали в окна. Они ели и испражнялись, где им заблагорассудится, и ложились, где придется. В конце концов они стали утопать в собственном навозе, ведь никто, «даже секретарь партийной организации», не мог предугадать, куда шлепнется очередная лепешка. А доить их было уже почти невозможно. Приходилось поднимать им вымя из смрадной жижи и доить не вниз, а вверх. «Вопреки природе! Тяжелые времена наступили для наших крестьян!» Те с упорством и всей возможной серьезностью повели борьбу с навозом. «Чистили-чистили хлев, ни дать ни взять Геракл Авгиевы конюшни, совсем умаялись, чуть спины себе не сломали». И тут председателю наконец пришла в голову спасительная идея: заменить доски пола люками, проложить под ними бетонные каналы для удаления навоза и закачивать туда навоз с помощью компрессоров. Сказано – сделано. Но когда все было готово, фермы открытого содержания высокое бухарестское начальство отменило, утратив к ним всякий интерес. «Однако орден “За доблестный труд” наш коллектив все-таки успел получить!» – торжествующе заключил председатель. Орден висел у него в кабинете в полной сохранности в отслужившей свое дарохранительнице еще католических времен под портретом генерального секретаря. Я восторженно писал в своей статье, предназначавшейся для газеты: «Сознательно воскрешая традиции и опыт прошлого, наши колхозники творчески осваивают настоящее и в своих смелых фантазиях предвосхищают поиски будущего». Статью не напечатали, но оплатили.

В конце концов чтения перенесли в актовый зал бывшей Евангелической школы. Сделали это по приказу товарища Никэри, партсекретаря, наделенного отменным чутьем, хитрого цыгана, тотчас смекнувшего, что человек с университетским образованием, к тому же приехавший по поручению столичной газеты, требует осторожного обхождения; тем более что до него дошли слухи, будто столичный гость даже отказался засвидетельствовать свое почтение местному пастору – popa saşilor[111]. Все так и было: я избегал церковных приходов. И объяснил почему: «Я молодой коммунист». На что товарищ Никэри ошеломленно ответил: «Я тоже!», – и перекрестился.

Суть моего выступления сводилась к следующему: здесь и сейчас для нас, саксонцев, начинаются следующие восемьсот лет нашей истории. Однако в ходе состоявшейся после чтений беседы я выяснил, что крестьян интересуют не столько следующие восемьсот лет, сколько пойдет ли в ближайшие дни дождь, заставит ли партия их работать и в это воскресенье или можно будет со спокойной совестью отправиться в церковь. Да и вечером, когда все собрались за стаканчиком домашнего вина, по мнению хозяина дома, лучшего на свете, умы волновало не столько славное будущее, сколько проигранная война и победы прошлого: Нарвик и Тобрук, Шербур и Одесса. А вместо того, чтобы, как полагается, уделять внимание национальной политике партии, в особенности касающейся немецкого меньшинства, столпившиеся под грушей разгоряченные от вина крестьяне, как и столетия тому назад, ругали местного священника и его семейство. Увы, мало значения придавалось колесу истории, о котором все знали, что вспять оно вращаться не станет. Наоборот, всех заботило, удастся ли до жатвы «оборудовать» собственные телеги автомобильными колесами: откуда взять выброшенные за ненадобностью шины от «роскошных машин»?

Когда я удивился: «У вас же в колхозе есть трактора! Зачем вам телеги?» – меня быстренько поставили на место: «Да где вам нас понять. Восьмую заповедь в колхозе не соблюдают».

Вместо того чтобы останавливаться в доме местного священника, как положено доброму протестанту, я принимал приглашение председателя. Чаще всего меня помещали в зале, выходившей окнами на улицу, как я вскоре понял потому, что там я меньше всего мешал. «Горница нам требуется, только когда кто-нибудь умирает». Потому-то и зеркала, висевшие между окнами, были закрыты черными передниками. Я спал на диванах с высокими спинками. На самих парадных кроватях громоздилось постельное белье из домашней пряжи и самотканого полотна. Едва успев вернуться в свои разграбленные дома, мои соотечественники поплевали на руки, все поправили и убрали. И даже мигом заново отстроили разрушенные дома с помощью соседей, как повелось издавна, со времен переселения. Недаром у румын бытует поговорка: «Станет саксонцу скучно, так он свой дом снесет и новый выстроит».