– Да-да, знаю, этот прием ты используешь, чтобы скрыть свои темные делишки: заявляешь, что якобы не поддерживаешь никаких отношений с этим Энцо Путером, ведь он увел у тебя девку. Я все проверю. И смотри, если ты мне наврал, твои кости истлеют там, внизу!
Он поворачивает большой палец вниз.
– А теперь выкладывай: что вы, бандиты, обсуждали в отеле «Унион» в Бухаресте в июле пятьдесят шестого, когда жили в одном номере?
– Ничего, – отвечаю я. – У нас даже не было времени. Хуго Хюгель заселился в отель поздно, я тогда уже лег спать; на следующий день мы должны были уже в десять быть на праздничных мероприятиях в зале завода «Локомотив». К тому же нам выделили номер с одним двуспальным диванчиком,
– Теперь ты еще издеваешься над тем, как имеет обыкновение спать рабочий класс!
– Мы ни о чем не говорили. Я не выспался, он все время ворчал. Да мы тогда и не были знакомы. О чем мы могли разговаривать?
Я одергиваю себя: чем больше ты скажешь, тем подозрительнее будет настроен твой следователь. Хватит! Но одну деталь я все-таки сообщаю: постельное белье было зеленого цвета.
Он протягивает мне лист бумаги, на котором красуется всего несколько предложений:
– Подписывай!
– Сначала я хочу прочитать.
– Что прочитать? То, что ты не рассказал?
– Нет, – говорю я. – То, что вы записали.
Входит караульный, я, едва держась на ногах, бреду в камеру. Начинается рассвет.
Следующей ночью наконец выпадает коллективный допрос. Пожилой лысый офицер с одной-единственной звездой на погонах, судя по которой он навечно застрял в чине младшего лейтенанта, начинает допрашивать меня по всем правилам, как я привык.
Есть ли у меня велосипед?
– Да.
– На какие деньги он куплен?
– Прошлым летом нанимался белить свинарники.
– Велосипед какой марки?
– «Мифа», производства ГДР.
Что я с ним делаю?
– Я на нем езжу.
Он велит мне перечислить все свои велосипедные поездки с пятьдесят третьего года. С кем, куда. Я перечисляю все, что предпринял в одиночестве.
– А летом пятьдесят седьмого, до того, как ты сюда попал?
Тут я настораживаюсь: два раза, один раз – без спутников по Старым Землям, другой – с Элизой Кронер по Бурценланду.
– Один раз ездил в поход на велосипеде.
– С кем?
– Один.
– Куда?
– В колхозы.
– Зачем?
– Чтобы написать репортаж.
– Для чего?
– Репортаж мне заказала газета «Новый путь».
Написал ли я его?
– Конечно.
Опубликован ли он в газете, лейтенант не спрашивает.
– Каких девушек по имени Беттина ты знаешь?
Мой безумный страх еще не прошел, он еще длится какую-то секунду, а я уже отвечаю:
– Никаких.
Он угрюмо разглядывает протокол допроса, чешет лысину, велит его мне подписать и хлопкам в ладоши отсылает меня прочь.
В том же году, когда потерял Аннемари Шёнмунд, я объездил на велосипеде множество деревенек в Старых Землях между Алютой и Кокелем. Я побывал в колхозах, где хозяйствовали главным образом мои соотечественники, уже добившиеся некоторого признания. Мне эти передовые колхозы представлялись моделями, ориентируясь на которые, можно преобразовать прежние кооперативные структуры саксонского сельского хозяйства.
Там, где было возможно, я выступал с чтениями своего рассказа «Самородная руда». Его и еще один под названием «Дыхание» я возил с собою в рюкзаке. Вместе с рукописями там помещались белая рубашка с галстуком и запонками и черные штаны, которые я одолжил у Теобальда Вортмана. Все, как положено литератору на публичном докладе.
Валентин Штамп, председатель колхоза в Мортестале, страстно увлекся этой затеей («прикосновение к культуре пойдет нам только на пользу!») и решил провести чтения в самом просторном месте, где могла собраться вся деревня: на ферме открытого содержания скота. Еще недавно подобные животноводческие постройки были последним писком моды и всячески насаждались из Бухареста, как пояснил мне деревенский учитель Тумес Шуллер, по прозвищу Табачный банкрот, потому что дедушка его попытался было выращивать табак, да прогорел и обанкротился. Он как раз взгромоздил покрытую красной тканью винную бочку вместо трибуны на кормушку и поставил рядом скамеечку для дойки. Кому-то в Бухаресте пришла в голову бредовая идея не держать зимой коров в стойлах, на привязи, а дать им свободно передвигаться по ферме. «Перепились они там, что ли, или никогда в жизни корову не видели! Мы уже и думать боимся, что им еще в голову взбредет!»