Не так-то легко было все уладить, ведь дядюшка скончался ранним утром в тот самый час, когда скотину надобно было выгонять на пастбище, а жена-то лежит в больнице в Шесбурге, а лучшую горницу занял гость. Хозяин дома носился между хлевом и смертным одром. Доил коров и читал им при этом двадцать четвертый псалом. В промежутках спешил к дядюшке и шептал ему на ухо, что скоро коров выгонят на пастбище. Старик кивал. Вернувшись в хлев, председатель прислонялся к шершавым бокам коров и плакал. Потом он открыл в летней кухне окна, чтобы умирающий перед смертью мог лучше разглядеть, как коровы идут вслед за пастухом, и чтобы душе его было удобнее отлететь от тела по обыкновению всех душ. Когда деревенский пастух, цыган Субцирелу, щелкнул у ворот хлыстом и коровы размеренным шагом, не спеша, потянулись за ним, дядюшка испустил дух с улыбкой на устах, как все мы могли заметить.
Теперь в летней кухне воцарилась тишина. Куры стояли в нерешительности, иногда взлетали на сундук с постельными принадлежностями и, удивленно моргая, оглядывали пустое ложе. Гуси со строгим видом, высоко подняв головы, проходили почетным маршем мимо гроба, на несколько мгновений выставленного во двор. Я склонил голову перед открытым гробом, прежде чем соседи унесли его в горницу со словами: «Господь да утешит душу его в жизни вечной!» И я с удивлением осознал, что Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину здесь делать нечего.
Прежде чем сесть на велосипед и уехать, я попрощался со светелкой, где провел две ночи. На скамье с вырезанной датой «тысяча восемьсот двадцать восьмой год» возвышался гроб, в котором лежал покойник, достойный и беспомощный, в меховой шапке. Стены украшали два коврика с рыцарями, замками и искусно вышитыми изречениями: «Твердыня наша – вечный Бог»[112] и «Уверен будь, здесь немец не умрет».
Не доезжая Фогараша, я не рассчитал крутого поворота, слетел с велосипеда и сломал руль пополам. Я лежал в теплой пыли на проселочной дороге и глядел в высокое небо, которому не под силу было вместить в себя безмолвие. Через некоторое время я сел и сидел себе так, посреди дороги, рассматривая холмы и леса на горизонте, повернувшись спиной к невидимой деревне.
Тут до меня донеслись едва слышные тоненькие голоса, переговаривающиеся на чужеземном наречии. Это взволнованно щебетали на своем родном языке цыганские дети; спустя секунду они закружились вокруг меня, словно разноцветные бабочки. Мальчишка, не раздумывая, взвалил на плечо мой сломанный велосипед. Девочка подняла подол юбки и отерла им пыль с моих голых ног, обнаружив ссадины. Она поплевала на руки, смешала слюну с грязью и этой жижей залепила глубокие царапины. Грязь вытягивала жар. После этого Розалия, так звали девочку, взяла меня за руку и повела вслед за мальчишкой, который быстро поспешил куда-то прочь с тем, что осталось от моего велосипеда. За луговым ручьем, в воду которого я вошел по колено, курчавился дымок нескольких костров.
Здесь, в глинобитных хижинах, жили два цыганских семейства. «Все остальные в деревне – саксонцы, – объяснили мне. – Румын у нас тут, слава Богу, нету». Женщины, высоко подоткнув юбки на мощных бедрах, сидя на скамейках, покуривали трубки и помешивали какое-то варево в чугунном котле. Мужчины, с бородами до пояса, в широких кожаных поясах, сидели на корточках под крышей походной кузницы прямо на полу. Ребенок раздувал мехи, нагнетая воздух. Они пригласили меня посидеть с ними. Один из них паял самогонный аппарат, хотя самогоноварение было запрещено, другой выколачивал узорную миску из листовой меди, хотя государство вело этому металлу строгий учет. Они с радостью бросили работу и стали меня просвещать. «Знаете, сударь, как мы живем? По собственным законам. Наш цыганский барон решил совершить паломничество во Францию, где пятнадцатого августа, в День Вознесения Девы Марии, собираются цыгане со всего мира. Отправился в Сибиу за туристической визой, там ему поначалу отказали, а потом и говорят: “Мы должны все проверить”. Вот вызвала его в середине сентября Секуритате в Сибиу, в Германштадт, по-вашему, выдает ему паспорт, а наш барон только рукой машет: “Спасибо, я уж давным-давно вернулся!”»
Кузнец прикинул, что на ремонт ему потребуется дня два-три. Ему, мол, надобно окрестные деревни обойти, посоветоваться что да как. А мне куда деться? В их деревеньке колхоза нет. «
От Руксанды я знал, что к подобным случаям нельзя относиться легкомысленно и тем более выспрашивать, почему так получилось. Поедая кукурузную кашу, сваренную на сладком молоке, из жестяной миски, которую подала мне девочка Розалия, я размышлял, что общего во всех странностях сегодняшнего дня, начиная от таблички с названием места, начертанным готическим шрифтом, заканчивая обедом из сладких кукурузных зерен и тем более цыганской девочкой, не отходившей от меня ни на секунду. Размышлял, размышлял и в конце концов пришел к выводу, что общий знаменатель всех этих событий – их исключительный характер. И решил постучаться к местному пастору.