В Мортестале я остановился у председателя Штампа. Жена его в то время лежала в больнице в Шесбурге: «Это у нее разлитие желчи случилось, и все из-за пасторши». Возле церкви матушка подала руку всем женщинам, но притворилась, будто председательшу не заметила, потому что та только что высморкалась. Поскольку мой хозяин во время войны служил в румынской армии, дом и ферму у него не отобрали. Прежде чем проводить меня в светелку, он показал мне тайное убежище из тех, что приготовлены на всякий случай на всех саксонских фермах: над коровником, занимавшим часть сарая, притаился просторный дощатый чуланчик, в котором вполне можно было лежать, вытянувшись, и даже сидеть, не сгибаясь. Собственно, соорудил его еще дед в тысяча девятьсот восемнадцатом году, «когда на нас напали валахи из старого королевства». Но о них-то издавна было известно, что они «великие разбойники». Над тайником насыпали чуть не целый стог сена. Снизу поднималось густое, насыщенное тепло.
В тысяча девятьсот сорок четвертом году его дядя – сейчас он смертельно больной лежал в летней кухне – несколько дней прятал там немецкого офицера. «Ведь немцы из рейха – наши братья!» В январе тысяча девятьсот сорок пятого там целый месяц укрывалась девятнадцатилетняя дочь ортсгруппенляйтера, которой грозила депортация в Россию. Ее родителей сразу же после прихода русских отправили в Каракал, в исправительно-трудовой лагерь для фашистов, а брат сражался в войсках СС.
Однако самым почетным гостем, дольше всех отсиживавшимся в чуланчике, был румынский партизан. К этому времени он уже провел пять зим со своими соратниками в землянке между Негоем и Урлей. Но потом, когда его выследила Секуритате, он отважился отступить дальше, в глубокий тыл, и однажды вечером постучался к ним. «Человек с университетским образованием, валашский барон»: доктор Корнелий Мирча Шербан де Войла, сын бывшего префекта Фогараша, учитель гимназии. Зима тогда выдалась суровая. Но человеку ведь не только есть надобно, но и «справлять нужду, как скоту». Мочиться можно было прямо в сарай, тут большой разницы между человеком и коровой нет. «Но вот с дерьмом вышла незадача!» И надо было так извернуться, чтобы никто ничего не увидел, не услышал и не учуял. Ведь раз в неделю все деревенские дома обходил агент из Секуритате и выпытывал, не наведывался ли к крестьянам кто из бандитов.
– Перед нами открывается новый путь, – сказал я.
– «Новый путь», – повторил председатель Штамп. – Я на него подписан. Но получаю на три дня позже, а то и совсем не получаю. Все потому, что почтальон частенько напивается и падает с лошади или теряет мешок с почтой по пути с Хендорфской железнодорожной станции.
На второе же утро меня выдворили из светелки. На рассвете ко мне в дверь постучались двое и попросили прощения, что «прерывают мой сладкий молодой сон»: ранехонько, когда только щелкал кнутом у ворот пастух, созывая коров, умер дядюшка. «Вы уж нас, господин, извините, но смерть никому не дает пощады. Сколько дней Господь отпустит, столько и проживешь, и ни на денечек дольше!» Две ночи подряд все друзья, и родные, и соседи будут собираться на поминальное бдение у гроба. Будут тихо, безмолвно сидеть вокруг покойного, а после подкрепляться шнапсом со сдобным хлебом. «Так здесь повелось. В некоторых деревнях целуют покойнику руку и громко голосят, как это в обычае у валахов. Но у нас такую комедию не ломают».
Старик пожелал окончить свои дни в крохотной летней кухне. Со своего топчана он через открытую дверь следил за тем, что происходит во дворе. Утром обеих коров выгоняли из хлева, поздно вечером они возвращались с пастбища. Судя по тому, как они ночью пережевывали жвачку в близлежащем хлеву, умирающий догадывался, что днем они паслись на пышном лугу. А по довольному хрюканью свиней делал вывод, что покормили их на славу.
Весь день к его топчану подходили куры и угощались кукурузой, которую он велел рассыпать на глинобитном полу. Гуси гоготали на пороге, вперевалку шлепали в дом и отбирали корм у кур. Ранним утром петух возвещал конец тяжкой ночи. В последнюю неделю старик приказал принести к его ложу гроб и узловатыми пальцами долго и тщательно ощупывал дерево, проверяя, достаточно ли оно добротное и прочное. Когда он вспоминал о том, что ему доведется умереть на своей наследственной ферме, принадлежавшей еще его милым родителям, а не в нищете, на глазах у него выступали слезы: «Воистину, это милость Божья».
Умирающий призвал пастора, чтобы тот причастил его. Но сначала он по стародавнему обычаю попросил прощения у всех родственников и соседей, а те в свою очередь наказали ему передать привет в небесах своим близким, покинувшим этот мир.