Мне открыл мальчик.
– Могу я поговорить с господином пастором? – спросил я и, помедлив, добавил: – Может быть, мне придется несколько дней провести у вас.
Я вспомнил, что Лютер после роспуска монастырей повелел всем церковным приходам взять на себя исполнение монастырской обязанности – давать приют странникам.
– Пожалуйста, – умоляюще произнес я.
– Здесь нет пастора, – сказал мальчик и захлопнул дверь. В опустевшем доме священника поселилась семья учителя; она-то меня и приютила:
– Живите, сколько хотите.
Семья учителя состояла из ее главы Карузо Шпильхауптера, который держал буйволицу по имени Флорика, его жены Цецилии, четверых сыновей: Авраама, Альберта, Армина и Адольфа, причем двое старших служили в штрафных ротах на петрошенских угольных шахтах. Между ними затесались две дочери – Беата и Беттина. Две бабушки помогали по хозяйству, а в часы отдыха читали наизусть бесконечные баллады. Неутомимо отдавал приказы прадедушка, по будним дням ходивший в синем рабочем переднике, а по выходным – щеголявший австро-венгерскими орденами, хотя никогда не воевал.
Пристроенный к сторожевой башне, пасторский дом выдавался над долиной. Вместе с маленькой укрепленной, подобно средневековому замку, церковью и школой он венчал холм. Ниже, на дне долины, у подножия кладбища, вдоль ручья протянулся длинный ряд домов с четырехскатными крышами. Площадка для танцев у кладбищенских ворот заросла травой. Кроме учительских девочек, шестнадцати и восемнадцати лет, и неуклюжего сынка замкового смотрителя, молодых в деревне не осталось. Этот Форкешдорф-на-Харбахе превратился в забытое партией и государством местечко. Вывески как написали готическим шрифтом до тысяча девятьсот сорок четвертого года, так они и висели. Деревня была такая глухая, что учитель по воскресеньям мог небритым играть в церкви на органе, когда раз в месяц сюда приезжал из Шпигельберга отслужить службу пастор Эрнст Хелль. Никакой колхоз не волновал умы крестьян, которых по небрежности просто забыли лишить земли и скота.
На церковной горе примостилась крохотная школа, включавшая в себя классы с первого по четвертый. В одной комнате одновременно занимались десятеро детей, причем трое учительских. Так каждому школьнику учебный материал вдалбливался четыре раза.
Учитель Шпильхауптер хорошо разбирался не только в скотоводстве («поскольку буйволы черные, они должны носить цыганские имена: Флорика, Розалия, Крина; коровам же, напротив, положено именоваться Берта и Адель»), но и в философии. Особенно близок был ему Шопенгауэр. Учитель Шпильхауптер чаял когда-нибудь совершенно, целиком и полностью освободиться от всех мирских забот, чтобы затем ускользнуть от тиранической воли и раствориться в «небытии, отрекшемся от жизни и желаний». Распространялся на философские темы он чаще всего во время дойки, когда я его и слушал. Он сидел в хлеву на низенькой скамеечке, притаившись за задом буйволицы и предварительно хитроумно облачившись в женскую одежду, ибо строптивая тварь подпускала к себе одних только женщин. И пока белоснежная струя густого молока пенилась в кадке, он читал мне лекцию о том, что философы-идеалисты отнюдь не так глупы, как их пытаются выставить идеологи философского материализма, и что прочный, вполне функционирующий мир можно представить себе даже как проекцию вовне собственного «я» и потому все, что нас окружает, будет нашим представлением, плодом нашего воображения, фантазией, но не перестанет быть реальным.
– Чудесный взгляд на вещи, с его помощью можно спастись от несправедливостей, невзгод и обид, чинимых миром. Например, – сказал он, пока буйволица водила ему по лицу вымазанной в навозе кисточкой хвоста, – сейчас я решу, что это иллюзия. – Он осторожно опустил хвост между ее грязных бедер. – Или представим себе, что мне кто-то угрожает, кто-то меня оскорбляет: вся это сплошная иллюзия. Да, Фихте был по-своему прав.
– И да, и нет, – откликнулся я. – Иллюзии не уберегают нас от злобы мира. Рано или поздно придется посмотреть фактам в глаза и взять зло за рога.
– Что ж, возьмите, молодой человек! Ну, вот хотя бы эти резиновые шины на телегах: наши крестьяне убеждены, что должны вернуть себе пусть даже часть того, что было у них отнято в тысяча девятьсот сорок пятом году или потом, это соответствует их представлениям. А поскольку на это подвигает их воля, они во время жатвы ночью, в тумане, раскатывают телегами с бесшумными шинами свои же бывшие поля, что у них конфисковали, и так восстанавливают справедливость.
– Но это же колхозные поля. Тем самым они сами себя обкрадывают. Неужели им не нужно то, чего они сами себя лишают?
– И да, и нет. Им это не нужно, ведь хлеб насущный им обеспечен, голода опасаться не приходится. Но им нужна справедливость, хлеб, которым питается душа…
Я остался у него в доме.
Перед каждым обедом и ужином дети по очереди произносили застольную молитву. Всегда одну и ту же: