Как ни странно, в следующее воскресенье пастор Хелль прочитал проповедь на основе моего рассказа, вопрошая паству, не виновата ли в том числе и церковь в том, что юноша Гернот, воспитанный матерью-вдовой сын железнодорожного рабочего, погибшего в результате несчастного случая, столь печально, нелепо и бессмысленно уходит из жизни? Женщины закивали в знак согласия. Вопрос этот остался открытым, а проповедь он завершил так: «Утонуть в воздушном море – само по себе чудо, все равно что рыбе задохнуться на суше. Но для Господа нет ничего невозможного. Аминь».
Поначалу я решил, что буду обходить церковь за версту, в особенности с тех пор, как стал причислять себя к прогрессивным авторам. И вот я сидел на церковной скамье, пел гимны и молился вместе со стариками и старухами. И, подобно им, взирал прямо перед собою на Распятого, бессильно поникшего на кресте в алтаре. Если, входя в церковь, я еще думал: «Чем дольше длится видимое глазу страдание, тем меньшее впечатление оно производит», – то теперь, внимая раскатам органа и голосу пастора, служащего службу, я созерцал, как исполненный муки лик Христа превращается в просветленное лицо покойника из Моресталя, а профили четверых классиков марксизма-ленинизма исчезают в пустоте.
Хотя деревенский кузнец быстро починил мой велосипед, я задержался дольше, чем собирался поначалу. Каждое утро мы бегали к соленому озеру, расположенному в зарослях тростника в часе ходьбы от учительского дома. Озеро продолговатых очертаний, скорее пруд, питалось из колодца, соленая вода которого стекала через край по четырем деревянным трубам, положенным с четырех сторон. Сооружение это было построено еще в венгерские времена, до тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда соль была немалой редкостью и женщины ведрами уносили пряную воду домой для варки супа и маринования огурцов.
Мальчиков я учил плавать кролем, девочек – плавать на спине. Я все еще не знал цвета глаз Беаты. Однажды, когда она пробовала плавать новым стилем, а я поддерживал ее только ребром правой ладони, приговаривая: «Вытягивайся! Погружайся в воду целиком, с головой, не бойся, вода будет тебя держать, тем более соленая!», – а она с закрытыми глазами плыла и я ее уже отпустил, она вдруг сложилась пополам, дно ушло у нее из-под ног, и она судорожно обхватила меня за шею. Я вынес ее на берег, она, влажная, всем телом прижималась ко мне и дрожала. Ее сплошь покрывали мурашки. Она долго меня не отпускала.
День за днем мы возвращались на пруд. Подростки постоянно шалили. Братца Авраама они измазали тиной. Когда однажды, решив перекусить на близлежащем лугу, мы поняли, что забыли соль, они объявили: «Ничего страшного». Быстро облизали языком один другого и так посолили помидоры, откусывая больше куски и обдавая соседей брызнувшим соком. Я один ел без соли. Я играл им на гребенке, положив поверх зубцов лист камыша. Тогда Беттина с братьями принялись танцевать вокруг соленого колодца, а старшая, темноволосая, тихонько отбивала такт.
Теплыми вечерами мы с Беттиной встречались в беседке с молчаливого благословения ее семьи. Нам нечего было скрывать друг от друга, и все же многое мы хотели друг от друга утаить. Как быстро она училась тому, что шестнадцатилетняя дочь саксонского учителя из захолустного Форкешдорфа обязана знать, когда влюблена. Однажды ночью я открыл глаза и увидел, что она стоит у моей постели, босая, в одной рубашке, и дрожит как осиновый лист. В руке она держала свечу, но тотчас ее задула. Ее рыжеватые волосы мерцали во тьме, в глазах сверкали слезы. Оглушенный шумом ветра в кроне липы, я прошептал: «Иди ко мне». Ладони и ступни у нее были холодные. Дрожь ее медленно унялась. Время куда-то утекло. У нее оказались еще совсем девические, острые грудки. И биение ее сердца я отчетливо чувствовал. Курчавящиеся волоски у нее под мышкой щекотали мою руку. Живот был гладкий и прохладный на ощупь, кончики моих пальцев различили впадинку пупка, а потом скользнули ниже, на юг. Завитки шелковистых волос на Венерином бугре ласкали мою ладонь. После купания в заросшем тростником пруду кожа у нее была солоноватая на вкус.
– Я хочу быть с тобой, – шептала она в промежутках, приходя в себя после вспышки неистовой страсти. Она не спала, хотя я и просил ее об этом. – Нет, я не хочу терять ни минуты!
При первом крике петуха я помог ей надеть рубашку, осторожно поднял ее с всклокоченного тюфяка, поставил на дощатый пол, холодный, как камень, и отвел красный занавес. Ступени в башне скрипели.
На следующий день я собрал свои пожитки, завязал узелок. Я попрощался с людьми, вечерами и таинственной тьмой и отправился куда глаза глядят.
В один из последних дней апреля дверь распахивается. Двое солдат втаскивают в камеру железную койку, и мы ставим на нее вторым ярусом мою. Вскоре после этого опять раздается грохот засовов, в камеру кого-то заталкивают. У себя за спиной мы слышим команду: «Снять очки!»