– А румынки, – у егеря загораются глаза, – вот это да! Нежные, ласковые, покладистые, страстные. И умеют за собой следить. И не успел ты лишить их невинности, как они уже понимают, что к чему, их и учить не надо. Как новорожденный олененок. Он только появится на свет и уже знает, как себя вести.
Вздыхает и добавляет:
– И, наконец, саксонки. Хорошенькие, элегантные, привлекательные, с упругими грудками, белые, как яблоневый цвет, все сплошь – и девицы, и дамы – образованные, cu educaţie distinsă – высшие существа! Содержат себя в чистоте. Везде благоухают туалетным мылом, ежедневно моются. – Он делает глубокий вдох и прищелкивает языком. – Но совершенно неопытны, если говорить о viaţa sexuală. И самое грустное, ничему не хотят учиться! Лежат себе и лежат безучастно, считают мух на стене, пока ты трудишься. – И огорченно заключает: – Нет в них огня. Они ничего не понимают в
– В
Как же неловко сделалось ему, молодому лейтенанту, когда в полевом госпитале под Харьковом у его постели появилась княгиня Караджа!
– Изящная, нарядная сестра милосердия, прямо как из журнала.
Он отказывался отогнуть одеяло и показать рану, потому что стыдился, ведь царапина у него была прямо на…
–
Однако княгиня решительно, хотя и исключительно деликатно, своими изящными пальчиками, словно играя ноктюрн Шопена в бухарестском салоне, совершенно не краснея, более того, с лукавой улыбкой, под стать крестьянской девице, подняла на нем, не знающем, куда деться от смущения, простыню и…
Гремят засовы. Его уводят!
Кабинет, где проводятся допросы, погружен в резкий свет неоновых ламп. Нигде нет ни тени, каждый уголок ярко освещен. В комнате трое мужчин в штатском. Их восковые лица заливает лиловатая бледность. В кабинете стоит мертвая тишина.
Их трое. Впервые меня будут допрашивать трое. Капитан Гаврилою занял место за письменным столом. Остальные стоят. Один опирается на подоконник, другой прислонился к стене. Я сижу за своим столиком, вытянув перед собой руки. Немного смущаясь тем, что ногти загибаются вверх. Я забыл их обкусать. Поэтому я сжимаю кулаки. От света режет глаза. Все цвета предстают искаженными. Я прищуриваюсь. Капитан набрасывается на меня: «А ну, открой глаза! Смотреть прямо на нас!» И привычно начинает жаловаться, мол, я порчу им жизнь. Если бы я дал признательные показания, им не пришлось бы тратить на меня ночи. Даже в Бухаресте известно о моем упрямстве.
– Скажи правду, наконец! Тогда тебя не только быстрее отведут вниз и ты сможешь выспаться, но и значительно раньше выйдешь на свободу.
Все трое, как по команде, поднимают руки и медленно опускают, показывая, как скостят мне год, еще год, еще. Я выйду намного раньше…
– С другой стороны, ты у нас в кулаке, – заявляет следователь у окна, – захотим и раздавим тебя, как вошь. Нам все про тебя известно. Оглянуться не успеешь, как получишь пожизненный срок. – Он на минуту замолкает. – И даже больше,
–
– Ты был бы рад так легко отделаться, – говорит человек, подпирающий стену.
Над его головой поблескивает в призрачном неоновом свете государственный герб: в обрамлении пшеничных колосьев, отливающих сероватым, над горами и еловыми лесами встает на гербе коричневатое утомленное солнце. На его лучах неудобно устроилась пятиконечная звезда, красная, как запекшаяся кровь. А посредине воздвиглась одинокая нефтяная вышка. Внизу же журчит лиловая река. Река…
– Не будем затягивать. Нам все ясно. Мы доказали, что твой путчистский кружок в Клуже есть не что иное, как подпольная организация, скрывающаяся под маской прогрессивного молодежного союза. Какое утонченное коварство: и подрывной деятельностью занимались, и одновременно имели официальное признание. К тому же руководил им из-за рубежа Энцо Путер. Ты их главарь, мы предъявим тебе еще и не такое. Триста студентов, обвиняемых в государственной измене, – это процесс века. Товарищ Хрущёв от радости гопак спляшет, а ваш Аденауэр петь йодлем перестанет.
Не успеваю я представить себе пляшущего в Кремле Хрущева и Аденауэра в тирольских штанах, как вмешивается человек, стоящий у окна:
– А теперь встань и повернись к стене. Руки на затылок! И слушай внимательно! Дадим попробовать, что тебя ждет, так сказать, аперитивчик поднесем!