– Я один все это продумал и организовал. – Я поворачиваюсь к стене. Не без чувства собственного достоинства, хотя и с голой задницей, я произношу:
– Я не совершил никаких преступлений. Я хотел помочь людям, попавшим в беду.
Я чуть было не добавляю: «Ведь это же еще не запрещено?» – но вместо этого просто заключаю:
– Я никогда не слышал, что помогать ближним в народной республике не дозволяется.
– Вообще дозволяется, а классовым врагам – нет.
– Повернись!
Они зевают. Один заражает зевотой всех остальных. Следователь, сидящий под государственным гербом, прикрывает рот рукой. Они хлопают в ладоши одновременно, но каждый по-своему. Трое солдат врываются в кабинет, размахивая очками. Первый хватает меня под руку. Мне разрешают подтянуть штаны. Караульный утаскивает меня вниз.
Архитектор Арнольд Дайкслер с Рохусгассе… Его старшая дочь Армгард была нашей одноклассницей. Второго мая она пригласила нас – Аннемари Шёнмунд, Гунтера Райсенфельса и меня – к себе на чай. Нам скоро предстояло сдавать экзамены на аттестат зрелости. По предложению Аннемари мы привели с собой еще Ахима Бирштока, Нотгера Нусбекера и Паулу Матэи: «Они хотя и младше, но тоже интеллектуалы вроде нас».
Армгард предложила, чтобы мы заранее прочитали новеллу Райнхольда Конрада Мушлера «Неизвестная»[122]. Ее предполагалось обсудить за крапивным чаем с ржаными хрустящими хлебцами и солеными палочками… «L’inconnue de la Seine»… Тело этой девушки было извлечено из Сены, на губах ее застыла блаженная улыбка. Фотография покойной обошла весь мир. У Мушлера она обретала не только биографию, но даже имя – Мадлен Ла-вен. Каждому из нас Аннемари поручила придумать собственный вариант ее истории, «двигаясь от смерти вспять, к жизни».
Мы обосновались в беседке, застекленной на зиму. «Я придумала историю куда более логичную, чем у Мушлера, – объявила Аннемари. – Девица из таких слоев общества не даст очаровать себя лорду и не отправится с ним ни с того с сего в номер отеля. Поверьте, уж я-то знаю». Никто не осмелился возражать, ведь ей единственной из всех нас уже исполнилось двадцать. Из-за болезни глаз она пропустила несколько лет и потому училась вместе с нами. Для большинства в классе, куда ее занесло шальным ветром в последний школьный год, она оставалась «высшим существом, сотканным из духа и серебряного елочного дождя», как определил Гунтер, «но, как ни странно, одаренным прелестным женским телом».
По стенам беседки вились еще голые стебли плюща. Фруктовые деревья тоже еще не покрылись листьями, хотя набухшие почки обещали вот-вот раскрыться. Все ожидало первого дуновения теплого ветра. В горную долину под Цинне весна приходит поздно. Еще в июне идет снег.
Подошла опоздавшая к началу Паула.
– Матэи является последней, – заметил Нотгер. –
Это было единственное французское выражение, которое он выучил.
– Перестань язвить! – упрекнула его Аннемари. – Ты же учишься с ней в одном классе, должен знать, как она мучается, обучая немецкому румынских детишек. Практически содержит своими уроками всю семью. Отца-то у них нет.
– А где ее отец? – спросил Гунтер.
– Там, где все наши отцы, когда отсюда уходят.
Внезапно нас объяло тепло, ноги обдал поток нагретого воздуха.
– У вас что, прачечная в подвале? – спросил Гунтер.
Над Соломоновой скалой по ту сторону Цинне майское солнце разогрело небо. Теплый воздух по ущельям заструился в долину, виясь, заполнил крутые улочки, подобно пушистому ковру, улегся в садах. Мы вышли из беседки, сняли вязаные кофты, повесили на спинки садовых стульев, в небрежных позах усевшись, принялись потягиваться, закатали рукава. Кожа у нас еще не загорела, и оттого нам было немного неловко. Армгард расстегнула блузку, закрыла глаза, откинулась на спинку и пробормотала: «Бедная Мадлен, надеюсь, последнюю ночь она все-таки провела с лордом в его номере. Мне кажется, она это заслужила». Правое плечо выскользнуло из-под блузки, под легкой тканью угадывались очертания груди. Я заметил родимое пятно.
Тут к нам мелкими шажками просеменила тетушка из тех, без которых не обходится ни одна почтенная бюргерская семья: незамужняя, имеющая классическое образование. Звали ее Мелани Юлия Ингебург Конст фон Кноблох. Она осторожно двигалась по только что посыпанной гравием дорожке. На голове у нее высилось причудливое сооружение из бигуди, она размахивала кочергой.
Тетя Мелани жила в мансарде в окружении множества кошек, с которыми беседовала на латыни. Хотя кошки носили монашеские имена от А до Я, они непрерывно плодились. Кошачий запах дама отбивала ладаном, можжевеловой водкой и чаем изысканных сортов.