Когда мы с Армгард приходили к ней в мансарду заниматься латынью или еще зачем-нибудь, терпкий аромат опьянял настолько, что чуть ли не ударял в голову, как крепкое вино. Очень часто Армгард подносила к носу кончики кос и дышала, пропуская через них воздух, как через марлевую маску. Кошки водили вокруг нас нескончаемый хоровод, плели узоры, то припадая к полу, то мягко перекатываясь на спинку, завораживая своими гибкими движениями, словно змеи факира. Армгард оцепенело опускала голову мне на плечо, а иногда и на колени. Иногда она засовывала ладони в карманы моих кожаных штанов или складывала их на моем колене. Так мы слушали тетушкины истории в маленькой комнатке под наклонным потолком.
Деревянные стены мансарды, словно обоями, были оклеены фотографиями, изображавшими пейзажи всех частей света – от архипелага Бисмарка в Тихом океане до Земли Франца-Иосифа в Северном Ледовитом. Весьма сведуща тетушка была не только в географии, но и в биографиях членов сиятельнейшего императорского дома. На единственной каменной стене ее комнаты красовалась цветная гравюра, на которой император Франц-Иосиф в генеральской форме со всеми регалиями, рыдая, припал к катафалку своей супруги, а монахи-капуцины, словно садовые гномики, стояли рядом, перебирали четки и благоговейно дожидались мига, когда можно будет унести гроб в склеп.
В последнее время тетушка очень увлеклась правами человека. «Все люди равны… Что ж, вполне справедливо, что коммунисты упразднили домашних слуг. Теперь можно не мучиться угрызениями совести. В остальном мы все равны, равно бедны и равно несчастны. Происходящее напоминает мне времена переселения в Трансильванию. Первому поколению выпала смерть, это мы уже видели. Второму поколению – нужда, это мы сейчас переживаем. Надеюсь, третьему поколению выпадет жребий не столь жестокий, хлеб, и мы еще станем этому свидетелями!»
За несколько лет до этого она среди бела дня через неохраняемый участок границы попыталась совершить паломничество в Югославию. Защитой от непогоды и опасности ей служил ярко-красный зонтик. «Красный, конечно, плебейский цвет, но чего только не сделаешь, чтобы заручиться расположением коммунистов». На кукурузном поле под Хатцфельдом/Жимболией ее задержал пограничный патруль. На требование предъявить паспорт она достала «Декларацию прав человека» и на ломаном румынском процитировала: «Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе местожительство в пределах любого государства».
–
– На Землю Франца-Иосифа, а то здесь мне слишком жарко.
В пятницу мы сидели у нее и пили зеленый чай из чашек с портретами четырех монархов, потерпевших поражение в Первой мировой войне, причем трое из них лишились и трона. Тетя разглагольствовала:
– Справедливое мирное сосуществование! В этом смысле Австро-Венгерская империя остается недостижимым идеалом!
– Республиканцу не понять, что монархия – окно в небо, – заключила она и, вздохнув, добавила:
– Коммунисты разбили эти окна, прогнав нашего короля Михая. Так они провинились в глазах Господа. Сколько бы ни пытались построить лучший мир, это им не удастся. Господь не только являет лик Свой, но и скрывает его. – И госпожа фон Кноблох потрепала сразу трех кошек, которые сражались за место у нее на коленях.
Армгард зарылась лицом в мои колени:
– Как чудно ты пахнешь! Кожей и мхом!
Я погладил ее по щеке. Она взяла мою руку, запустила ее в вырез платья и произнесла:
– У меня там родимое пятно, чувствуешь?
Да, я его ощущал.
– Теперь ступайте! Мне довольно и голосов прошлого.
Мы ушли, более не зная, кто мы, не зная, чего жаждут наши сердца. На лестнице мы остановились и поцеловались. Потом, за стенами мансарды, мы опять сделались такими же, как все.
Галька похрустывала под ногами. Госпожа Мелани, тяжело дыша, оперлась на ствол груши:
Мальчики вскочили и воскликнули:
Впервые приглашенный в дом Нотгер, заикаясь, пробормотал:
А со мной случился конфуз, я провозгласил:
Но тут наша латынь окончательно исчерпалась. Ахим скромно сказал: «Доброго здоровья». А Аннемари с достоинством произнесла: «Добрый день».
Мы предложили пожилой даме стулья. Младшие пожелали было представиться ей, но она только махнула рукой:
– Имена оставьте себе. Во-первых, я их не запомню, а во-вторых, в наше безумное время лучше ни с кем не знакомиться. Nomen est omen. Имя несет в себе злой рок.
Опершись на кочергу, тетушка повернулась спиной к солнцу.
– Берегитесь весеннего солнца. А то получите ожог, как в горах на снегу! – Она расстегнула блузу, запустила кочергу за воротник вдоль хребта и почесалась. – Зима была слишком долгая. Кожа высохла, зудит. – Тут она заметила книжку: – Ага, Мушлер! Чем дальше читаешь, тем меньше восторгаешься!