Я стою лицом к стене. Руки на затылке начинают дрожать, я чувствую, как с меня спадают штаны. Кальсоны тоже. Я исхудал, а ремень и резинку у меня отняли.
– Аперитив! – подхватывает другой. – Ты пытался сорвать политическую кампанию партии и государства. Посредством подстрекательской пропаганды ты возмутил весь Немецкий лицей, расположенный по соседству с нашим зданием, и откомандировал его на помощь буржуазии, которую партия и правительство решила переселить из Сталинштадта и тем самым нейтрализовать. Было это несколько лет тому назад, в мае. Ты же помнишь.
Это вопрос? Нет, и потому я молчу.
– Ты выступал зачинщиком.
– Я? Для такого предприятия одного маловато.
– Ты нам за это заплатишь. Вы все понесете кару за содеянное. Все вы, dela Liceul German, одна реакционная банда, ученики и учителя. Партия совершила ошибку, позволив вам иметь собственную среднюю школу. Вы превратили это учебное заведение, школу имени Хонтеруса, в заговорщическое гнездо гитлеровцев!
– Наши учителя не имеют никакого отношения к тем майским событиям. Они лояльные граждане народной республики.
Я произношу эту фразу, обернувшись к стене, и жду, что капитан, как обычно, даст мне затрещину. Но он меня не трогает.
– Это ты так думаешь. Но партия проявила снисходительность. Только директор смещен с поста. Как его зовут?
Неужели имеет смысл утверждать, что я не знаю?
– Франц Киллиен.
– И как сложилась его судьба?
– Работает на стройке, – неохотно отвечаю я.
– Легко отделался. Но скоро вам всем воздастся по заслугам.
Чувствуя, как соскальзывают с меня кальсоны, я говорю:
– Да кто бы осмелился противодействовать государственной кампании? Мы, саксонцы, по природе своей лояльные граждане, мы подчиняемся всякой власти. Так повелось с тех самых пор, как мы сюда переселились. И сегодня ничего не изменилось. Поднимать мятеж? Подстрекать? Я только просил одноклассников помочь семьям, на которые обрушился удар судьбы.
– Какое лукавство, говоришь о судьбе, а имеешь в виду нас! Ну, хорошо: каждая эксплуататорская семья получила под свое барахло вагон для скота, такой просторный, что в нем можно было вальс танцевать.
– Девочки дома помогали собирать вещи, мальчики – переносить мебель, – торопливо продолжаю я. – Горе и смятение переселяемых просто не описать. Одни словно оцепенели, другие не знали, за что взяться. Можно ли представить себе, что испытывает человек, которому приказывают за считаные часы сняться с места и куда-то переехать с вещами, накопленными целыми поколениями?
– Именно это и входило в планы партии и государства, исполнению которых ты пытался помешать, – язвительно перебивает меня один из следователей. – Партия и правительство намеревались лишить буржуев имущества, накопленного на протяжении поколений, то есть отнятого у рабочего класса, и вернуть это имущество тем, кому оно принадлежит по праву. Ты же знаешь, что собственность – это кража. Партия все обдумывает и никогда не ошибается, потому-то и времени на сборы буржуям отвели так мало: чтобы состоятельные люди захватили с собою как можно меньше. И как можно больше оставили в своих бывших квартирах, куда въедут семьи рабочих. Марксизм называет это экспроприацией экспроприаторов.
Да, именно так. Но выглядело все это совсем иначе. Пока мы, мальчишки, проворно выносили из квартиры Алекса фон Боора пустой комод розового дерева и ставили его на тротуар, часы на колокольне Черной церкви как раз били шесть. Назначенный срок подошел к концу. В переданное им жилье бросились экспроприаторы экспроприаторов: муж с женой и детьми и позади всех теща в мягких плетеных кожаных башмаках с загнутыми кверху носами и в черной шали на голове. Они пронеслись по опустошенной квартире, со скорбным видом уселись на пол и зарыдали, а старуха даже затянула плач-причитанье. Потом все по очереди высморкались в ее передник. И засеменили прочь. У дверей их поджидала комиссия с сургучом и горящими свечами.
– Ты был там за главаря, ты руководил оказанием помощи.
Я один? Но я не перечу.
– У доктора Шеезера, которого мы вычеркнули из списка и который должен был бы нам за это ноги целовать, ты организовал телефонное дежурство. В доме архитектора Дайкслера, которому мы позволили остаться, ты устроил полевую кухню. С походным котлом за спиной ты колесил на велосипеде по городу и раздавал еду в домах врагов народа. Все это уголовно наказуемые деяния. Сговор с классовым врагом – это еще наименьшее из твоих преступлений.
Горячая жестяная канистра в рюкзаке… Я так и чувствую, как она жжет мне спину.
– На сортировочной станции возле вагонов с мебелью ты выставил караулы из школьников.
Я один?
– Так наши трудящиеся лишились домашней утвари. Ты…
Неожиданно один из следователей подходит ко мне и рывком поворачивает; это мой капитан.
– А ну, прикройся, что ты тут стоишь с голой задницей! Никакого стыда!
Я нагибаюсь, чтобы подтянуть штаны, но он командует:
– Смирно!
И орет мне в ухо:
– Ты не один все это затеял. А остальные кто? Говори, сволочь! Мы все знаем! Но хотим знать больше!