Армгард набила свой чемодан книжками о Пуки[138], которые читала еще ее мать, и присовокупила к ним истории о животных Иды Бохатта. В уголке она устроила куклу с подвижными суставами вместе с кукольной постелькой. Под кукольной периной она спрятала свой дневник в сафьяновой обложке, который подарила ей на конфирмацию тетя Мелани. А сверху, как ни странно, положила не «Неизвестную», а «Прогулку мертвых девушек» Анны Зегерс. Она в гневе захлопнула чемодан и оттолкнула ногой все остальные вещи, в том числе шкатулку с драгоценностями, крышка которой от удара открылась, а содержимое разлетелось во все стороны. «Мне это больше не нужно!» – объявила она. Она обняла высокие напольные часы, и те откликнулись тихим звоном. «Здесь я пряталась в детстве», – прошептала она.
– В трудных ситуациях человеческая психика защищается, бессознательно возвращаясь к образцам детского поведения, это называется регрессия. Согласно Павлову, жизнь – последовательность сложных условных рефлексов, а они формируются и забываются. Вы приобретете новые, и все будет хорошо! – обнадежила ее Аннемари.
В детской я обнаружил за кулисой кукольного театра Магдалену, самую младшую девочку, родившуюся после войны и депортации. Малышка сидела на плетеном стульчике, рядом с ней стояли раскрытые пустые чемоданчики, ручки она сложила на коленях, и в ручках у нее тоже ничего не было. По щекам у нее катились слезы, и она слизывала их языком. Я не решился ее утешить. Я словно заново увидел перед собой свою младшую сестренку: точно так же той самой ноябрьской ночью несколько лет тому назад она под моросящим дождем выудила из грязи кукольный домик, после того как из окна нашего дома выбросили еще и рояль, и на ночной улице снова воцарилась тишина.
Все сошлись на том, что лыжи надо взять. Их прислонили к стене, по ранжиру, от самых больших до самых маленьких. Рядом, как клетчатые колонны, стояли свернутые анатолийские ковры.
Ахим Биршток вырос перед госпожой Дайкслер, которая отдыхала в кресле с высокой спинкой и подголовниками. Справа и слева от нее стояли ее чемоданы, собранные в дорогу. Никто не знал, что во втором. В другом кресле расположился хозяин дома. Он уже обул альпийские башмаки, будто собираясь в долгий поход. Он сидел, почти смежив тяжелые веки, и едва заметно косился на что-то, видимое ему одному. Его взгляд терялся где-то в вышине, словно уходя за стены дома, вдаль. Он не произносил ни слова. Ни единого. В третьем кресле потерялась тетушка.
Ахим поклонился.
– Сударыня, – сказал он, – насколько я могу заметить, здесь творится несправедливость, но, насколько я могу понять, никто ею не возмущается. Эта фраза принадлежит перу Брехта[139]. Иными словами, не стоит торопиться и выкидывать белый флаг, уж лучше мы его совсем выбросим. Это сказал Ойген Рот[140]. Моя бабушка говаривала: «Опыт – лучший учитель». И еще: «Тише едешь – дальше будешь». Вот и мы тихонько поедем, не торопясь, все познавая на опыте.
– Вы позволите, милостивая государыня? – обратился он к госпоже фон Кноблох.
– С совершенным удовольствием, – ответила та, не поднимаясь. – Меня можете сразу взять с собою.
Ахим и Гунтер схватились за кресло и вынесли вместе с тетушкой в сад, где и поставили под грушу. Вернувшись, Ахим сказал госпоже Дайкслер:
– Если хотите, сударыня, я принесу кресло назад с госпожой Конст фон Кноблох или без оной.
Чего именно хотела мать семейства, понять была невозможно, так как она молчала.
До вечера мы вынесли в сад и приготовили к отправке большую часть мебели. Домашнюю утварь собирали медленно, вещи требовали бережного обращения. «Надо пригласить сюда девочек, – вынесла вердикт Аннемари Шёнмунд. – А то вы, мальчики, только стоите и ничего не делаете».
Тем временем в доме узнали, что неугодных выселяют действительно в рамках антибуржуазной массовой кампании, затронувшей представителей всех народов. В нашем восьмом классе пострадали семеро мальчиков и девочек, включая еврейскую семью Вероники Флехтер.
Ночью мы дежурили в саду. К нам присоединилась Армгард. До того, как мы разошлись спать, Магдалена притащила какой-то мешок и вывалила его содержимое под садовым фонарем: из мешка посыпались причудливые головные уборы с последнего маскарада, а также с давних балов и полей сражений.
– Чудесно, – сказала Армгард. – Братья, давайте повеселимся. Красотой мы можем насладиться лишь миг. Вы знаете почему?
Мы не знали, но догадывались.
Армгард воскликнула: – Маскарадные уборы! – И нахлобучила всем нам по шляпе или шапке, выбрав, по ее мнению, самые подходящие. – А еще чтобы ночью не замерзнуть!