Ахиму досталась дедушкина феска: «Ты же у нас ходячий западно-восточный диван». Нотгеру она вручила австрийский драгунский шлем образца тысяча восемьсот шестьдесят шестого года: «Чтобы не потерял голову или не стукнулся, когда будешь исполнять свою ритуальную пляску». Мне она выделила лютеровский берет: «Вдруг ты станешь епископом!» Гунтеру она надела на голову флорентийскую шляпу с лентами: «Похож на настоящую даму былых времен». Ничего не объясняя, себе она оставила еврейскую шляпу. И молча нахлобучила Аннемари шутовской колпак со звенящими бубенцами.
Не успела Армгард усесться на один из восточных ковров, которые этой ночью должны были служить нам в беседке постелью, как опрокинулась на спину и заснула, прямо на кроваво-красном лугу, между пальмами и арабесками. Мы осторожно укутали ее тяжелым ковром. Она даже не проснулась, так и лежала в еврейской шляпе, прижимая к расшитой тирольской блузе плюшевого мишку.
Потом мы закатали друг друга в ковры, мягкие и уютные. «В этих странных головных уборах мы похожи на мумии», – констатировал Гунтер и прочитал нам лекцию о бальзамировании и консервации трупов:
– В человеческом теле полным-полно отверстий и каналов, из которых выделяются секреторные жидкости. А у женщины на одно отверстие больше, чем у нормального человека.
– И какое это отверстие? – спросила Аннемари, подняв голову и тихонько встряхнув бубенчиками.
– Влагалище.
– Ах, вот как, – откликнулась Аннемари. – Очень интересно. Даже роды – отделение секрета?
Но тут мы невольно отвлеклись и вернулись к тому, что нас больше всего занимало.
– «Да будет каждый благороден, / Сострадателен и добр! Гёте»[141], – продекламировал Ахим. – Но: «Что делать»? Ленин.
– Если не можешь осушить все слезы, осуши одну, – сказал я и вспомнил вырезанную из журнала картинку, которая висела у моей бабушки на стене: танцовщица обеими руками поднимает чашу, в которую падает одна слезка, а у ее ног неудержимо течет поток слез.
– Чушь. Это буржуазный фиговый листок, – объявила Аннемари.
– И как ты представляешь себе этот буржуазный фиговый листок?
– Никак. Вторая половина нашего века проходит под девизом: «Осушить все слезы!» Подумайте на досуге. На то вы и юноши. А я буду спать, чтобы не пришлось ломать голову. Кстати, вы заметили, что, когда общественный порядок рушится, мужчины изменяют своим убеждениям? Зато женщины в минуты опасности оказываются на высоте. Мама и тетя Армгард вели себя безупречно. Впрочем, кто знает, вдруг можно вести себя с достоинством, приноравливаясь к обстоятельствам?
Она обещала об этом поразмыслить. И заснула.
– На Страшном Суде Господь сделает это собственноручно, – сказал Нотгер, взбивая свое экзотическое одеяло. Драгунский шлем свалился у него с головы и с грохотом покатился по садовой дорожке.
– Что «это»?
– Осушит слезы.
– Мы не можем столько ждать, – возразил Гунтер. – За сегодняшний день мальчики уже наловчились таскать мебель, а девочки – паковать вещи. Рабочих рук достаточно. Надо только все организовать.
– Нужно устроить где-нибудь штаб и оттуда следить за всем и руководить работами, – предложил я. – Организовать что-то вроде диспетчерской службы.
– Не стоит давать имена тому, что мы делаем, – предостерег Нотгер. – Имена еще опаснее фактов.
Когда последний из моих друзей захрапел, я выбрался из своего ковра, покосился на Аннемари – она крепко спала, не думая обо мне, только изредка до меня долетал звон ее бубенчиков – и подошел к импровизированной постели Армгард. Еврейская шляпа соскользнула у нее с головы. Я поцеловал ее в мочки ушей, ощущая губами их прохладу. Потом я поглубже натянул на нее свой лютеровский берет. Она не издала ни звука.
По соседству забивали свинью. Хотя ей перевязали рыло, ее предсмертный визг разбудил ворон, ночевавших на ближайшем дереве. Звезды на небе дрожали от холода, после полуночи пар уже не валил у нас изо рта, а замерзал, но мы безмятежно проспали до рассвета.
Утром мы бросились в разные стороны. Каждый взял на себя ту часть организационной работы, что была ему ближе.
Аннемари решила хлопотать за тех, с кем обошлись несправедливо: «Такие, как мы, должны быть на стороне обиженных и оскорбленных. Моя мама – фабричная работница. Партия должна отнестись к моему ходатайству серьезно».
Нотгер кинулся к Марко Зотериусу на Цвирнвурстгассе. Вместе с ним он хотел привлечь колебаниями маятника и ритуальной пляской мировой дух, дабы тот защитил наше предприятие от враждебной ауры теллурических сил.
Ахим и Гунтер выбрали иной путь: они отправились в Высшую немецкую коммерческую школу, чтобы найти там помощников.