А я стал обходить класс за классом в нашей школе, начиная с пятого, и описывал то, что увидел собственными глазами накануне вечером и ночью. Мне удалось на месте собрать мобильные отряды из мальчиков и девочек. В кабинете директора организовали телефонное дежурство. Освобожденные от физкультуры девочки и толстые мальчики чередовались в три смены. Нуждающиеся в помощи звонили нам со всего города: пожалуйста, немедленно пришлите четверых мальчиков – загрузить вещи, грузовик уже во дворе! Пожалуйста, завтра утром отправьте девочек – упаковать домашний скарб, только что пришло голубое письмо! Свободные на тот момент отряды добровольно приходили к тем, кто нам звонил.
На три дня уроки отменили. Классы опустели. После этого нашего директора Франца фон Киллиена отправили работать на бетономешалке. Но мы не сдавались: во всех классах выбирались ученики, каждый день разные, которые присутствовали на занятиях и спали не таясь. Учителя закрывали на это глаза.
Диспетчерскую службу мы перенесли к доктору Шеезеру. В последний момент врачей и инженеров вычеркнули из черного списка, им разрешили остаться в городе. Молодая республика осознала, что пока не может отказаться от таких специалистов. Уже во вторник мы внесли мебель обратно к Дайкслерам. За эти дни дом их словно съежился. Например, угловая скамья, специально сработанная для этого дома, больше не входила в угол. Госпожа фон Кноблох больше никого не принимала. Откуда-то сверху, из ее мансарды, глухо доносился псалом «Из глубины воззвах». В доме мы с Армгард встретились, как чужие.
Теобальд Вортман, с которым я сидел за одной партой, в эти безумные майские дни появлялся редко. Только раз показался он у Дайкслеров, взвалил на плечо ковер и занес в дом. И обронил одно замечание по поводу смещения красного цвета в спектре: «Чем дальше отстоит наблюдатель от конкретного коммунизма, тем более насыщенный оттенок красного принимает его сознание. Взять, например, салонных коммунистов в Париже». После этого он исчез из города. «Я пасторский сын. Хотя я могу заглянуть к кому угодно, я ни с кем не должен близко сходиться. Несмотря на то что Господь Бог вездесущ, он еще и безучастен. Когда он нужен, его никогда не бывает на месте. А мой отец, пускай он даже размахивает красным флагом, меня не защитит».
С Армгард он проучился с пятого по восьмой класс, почти не разлучаясь, но и не проявляя к ней особой нежности: «К конфирмации у каждого уважающего себя молодого человека должны появиться о школьных годах соответствующие воспоминания. Кто достиг половой зрелости и не в силах воздерживаться, пусть приобретает первый опыт в объятиях вдов постарше или румынских школьниц. Вдовы знают, что к чему, а для румынок это одновременно честь и радость. Так можно уберечь невинность собственных барышень и вступить в брак, уже имея некоторый опыт». Он был блестящим теоретиком.
В ходе операции город очистили от эксплуататоров за двадцать дней. Днем и ночью мы носились по улицам и переулкам: мальчики в коротких штанах и гольфах, девочки в рабочих халатах, сгибаясь под тяжестью корзин и ящиков, взвалив на плечи чемоданы, волоча за собой тележки. Мы тотчас же как из-под земли вырастали там, где нужна была помощь. Мы величали себя Рыцарями Оберточной Бумаги и Веревки, кавалерами Ордена Прочного Узла, Почетными Опустошителями Городов и Весей.
Что только ни пришлось нам выносить из домов, громоздить в кузов машины, загружать в вагоны для скота: высокие, точно башенки, дарохранительницы времен Марии-Терезии, прелестные комодики, барочные зеркала в золотых рамах, которые разлетались на тысячу осколков при маневрировании вагонов. Множество гипсовых бюстов Лютера и Хонтеруса. Корзины, доверху набитые Библиями и плечиками для одежды. Мешки с томами Гете и Шиллера и лыжные ботинки. Чемоданы, в которых не хватало места тирольским штанам и расшитым ремням. Ящики мясных консервов из запасов вермахта. Ночные вазы и серебряные столовые приборы. Испуганных морских свинок и канареек. Из погребов мы выуживали шампанское «Мотт» урожая одиннадцатого года и вина, купленные до Первой мировой войны. Мы ходили колесом на чердаках, обнаруживали скрытые комнатные уборные, обитые бархатом, с фарфоровыми унитазами марки «Виллеруа и Бош» и столетней давности шиньоны с шелковыми бантами.
Так мы отправляли в изгнание одно семейство за другим. Провожали безмолвных соотечественников на новое, не добровольно выбранное место жительства. Туда, где им годами суждено будет ютиться в хижинах и бараках и зарабатывать на хлеб на кирпичных заводах или в каменоломнях. Как же нам было их жаль!
Я жду, мучительно прислушиваясь, не донесется ли хоть один звук из безмолвного коридора. И сшиваю время по кускам, час за часом.
Егерь, мой сокамерник, страдает оттого, что я упорно молчу. Скупо и немногословно я повествую об операции второго мая и о том, что произошло позже. Теперь уже на него нападает приступ болтливости. О чем бы я ни заговорил, у него тут же наготове собственная история на эту тему, которую он принимается с увлечением излагать.