«Какое было время!» Никогда больше не встречалась ему женщина таких габаритов.
Но потом они за мной все-таки приходят. Вскоре после ужина, непривычно рано. Не успел я проглотить последнюю ложку осклизлой капусты, как дверь распахнулась и меня поспешно потащили вверх по лестнице.
Мой капитан и еще двое уже ждут. В свете неоновых ламп их лица кажутся восковыми и отливают лиловым. Не могу сказать, точно ли эти двое присутствовали на допросе в прошлый раз. А лица? Есть ли в них что-то заметное, индивидуальное, что позволяло бы отличить одно от другого? Усы, золотые коронки, крашеные брови, бородавка? Или усталое выражение глаз, неудержимая зевота, отрыжка, которая может одолеть любого? Не вижу никаких особых примет.
Меня снова заставляют стоять по стойке «смирно», и мои штаны сползают на пол. В конце концов мне приказывают:
– Сядь. Штаны оставь там, где они есть. Проветришься у нас. Почему нафталином-то так смердит?
Господа морщат нос. Я молчу. Нас опрыскали нафталиновым порошком. С головы до ног. Особенно усердно в промежности. От клопов.
Я еще мучительно щурюсь от резкого света, как они уже набрасываются на меня:
– Кто рассказал тебе, что кружок «Благородные саксонцы», группировавшийся вокруг Тёпфнера, намерен добыть оружие, чтобы в случае необходимости напасть на стратегически важные объекты Сталинштадта? Поднять голову! Смотреть в глаза!
– Никто, – отвечаю я, – никто. Впервые я услышал эту абсурдную историю здесь. Domnule maior еще в самом начале показал мне записки некоего Фолькмара, которого я, кстати, никогда не видел. Там значилось что-то подобное.
– Поднять голову, смотреть в глаза! Кто это тебе рассказал, под строжайшим секретом прошептал на ухо, как это принято у заговорщиков? Вот что мы хотим узнать.
Все трое вопят на меня. Я не знаю, на кого и смотреть. Двое стоят далеко друг от друга. Капитан Гаврилою сидит за письменным столом.
– Мы знаем кто, мы знаем где, мы все знаем. Речь о тебе. Сегодня ночью настанет час истины. – Они подходят ко мне и бьют кулаком по столу: – Час истины!
Невольно отпрянув, я ударюсь затылком о стену.
– Ты нас четыре месяца водил за нос, а теперь хватит! Терпенье у нас лопнуло.
Говорит один, потом другой, потом все трое наперебой.
Я пытаюсь спрятать лицо в ладонях, но они силой отводят мои руки.
Один вопит:
– Встать! Сесть! Встать! Лицом к стене! Руки за голову!
Я едва успеваю выполнять отдаваемые отрывистым тоном приказы, стремительно сменяющие друг друга.
Другой делится своим мнением:
– Отсюда ты уйдешь новым человеком. Ты же сам хочешь стать человеком, преданным режиму, образцовым социалистом. Однако такой, как ты, должен научиться беспощадности к себе и своим близким.
Снова вступает первый:
– А ты, что ты делаешь? Прикрываешь преступные происки коварных реакционеров. Истинный борец за благо народа готов отречься от отца и от матери, от жены и от друга. Сегодняшний друг завтра может стать врагом, товарищ и соратник – оказаться тайным изменником. Преданный партии социалист должен задушить в себе всякую сентиментальность и в случае необходимости прикончить даже друга и брата.
Они сменяются, как по команде:
– Даже таким, как ты, найдется место в нашем новом мире. Ты мог бы возглавить саксонцев. Если ты нам не солгал … ты ведь читал роман «Петр Первый»?
Я подарил его сестре на конфирмацию.
– Его автор – Алексей Толстой, настоящий граф. Он порывает со своим сомнительным прошлым и становится социалистическим писателем. Ты был на правильном пути. Но тобою овладело мелкобуржуазное сострадание. Кто не с нами, тот против нас. Или-или!
Они правы. Насколько же они правы! С тех пор, как здесь сижу, чувствую себя виноватым перед ними. Я был на правильном пути. Но из-за своего мелкобуржуазного мышления проявил непозволительное мягкосердечие.
Один из следователей подходит ко мне в угол и, понизив голос почти до шепота, произносит:
– Я читал в одной книге, как советский герой спустил в унитаз пепел своей матери за то, что при жизни она путалась с белогвардейцем. Вот как должны поступать истинные коммунисты!
Вот как должны поступать истинные коммунисты… Однако от их слов мне делается не по себе. Они называют вещи своими именами с последней, предельной прямотой.
– Сесть! Встать! Сесть! Встать! А теперь посмотри нам в глаза как человек чести.
Я послушно выполняю команды: встаю, сажусь. Но смотрю им в глаза, не как человек чести.
– Это было в ночном поезде. В скором поезде «Клуж – Сталинштадт». Вы стояли в коридоре, ты и другое лицо. О чем только ни болтаешь долгой ночью с попутчиком. Вы, саксонцы, одно огромное семейство, компания болтунов, сборище сплетников.
Второй подхватывает его мысль:
– Цинично, не скрываясь, вы создаете заговорщическую клику. По-моему, это гениальный ход: «Мы? Да нам нечего утаивать!» С такими, как вы, у товарища Сталина расправа была короткая. Быстренько рассеял поволжских немцев по всей Сибири. Вам повезло, что великого партийного вождя нет в живых.
Следующий добавляет: