– Даже «Благородные саксонцы»… – он коверкает это название, произносит его с трудом, – даже «Благородные саксонцы» из тайного союза Тёпфнера не умели держать язык за зубами.
– Где и когда ты впервые услышал название «Благородные саксонцы»? – рвется в бой еще один.
– Здесь, – вырывается у меня, – в первый и последний раз.
– Где «здесь», бесстыжая тварь? Внизу, в уборной? В клубе? Или за кофе, у вас в номерах? У нас тут ведь как в пансионе.
– От господина майора.
– Он опять все перевирает, – вмешивается капитан. – Товарищ майор давал ему почитать дневники тёпфнеровского кружка. Это название там встречается.
– А ну, выкладывай все начистоту! – кричат уже все трое. – Кто это был? Напряги память! Иначе отправишься на виселицу.
–
Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, ломаю голову, стоя по стойке «смирно», как оловянный солдатик. Середина апреля. Наверное, за стенами тюрьмы весна. В камере этого не понять. А во время ночных допросов вся земля за окном предстает кромешно-черной.
– Ты же помнишь! В поезде! В конце ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, после того как мы подавили контрреволюционный мятеж в Венгрии! – наперебой стрекочут они. – Ты же точно знаешь, только сказать не хочешь!
Это правда. Я это знаю. И уже давно знаю, что это знаю. Однако их намерения показались мне столь безумными, что я о них забыл: в кружке Тёпфнера подумывали вменить молодым саксонцам в обязанность учиться водить машину, чтобы в крайнем случае они смогли управлять танками. Рекомендовалось также записываться в стрелковые клубы спортивных обществ, чтобы потом с оружием в руках бороться с режимом. Строили планы, как раздобыть взрывчатку, чтобы уничтожить машиностроительный комбинат «Красное знамя». Кто-то рассказал мне об этом. В поезде. Я велел этому юнцу заткнуться. Или это была девушка? «Не приставай ко мне, считай, что я этот бред не слышал», – отрезал я.
– Не помню, – говорю я вслух.
Один из офицеров подходит ко мне совсем близко. До сих пор ни один из них не тронул меня и пальцем. Он приказывает: «Сесть! Встать! Сесть! Лицом к стене! Руки за голову! Не двигаться!» Механически выполняя его команды, я судорожно пытаюсь вспомнить: «Кто же это был?» Дрожь сбегает у меня по затылку ниже, вдоль позвоночника. Кальсоны сползли вниз. От стыда на глазах у меня выступают слезы. Но мне велено держать руки за головой, и потому слезы я не могу отереть. Тон допроса становится все резче, голос следователя пронзительнее: «Кто это был? Говори!
В скором поезде… Перед моим внутренним взором постепенно обретает очертания картинка. Мы разговаривали в коридоре, прислонившись к холодному запотевшему окну. Но кто стоял рядом со мной? Кто, кто, кто?
– Не знаю, – беспомощно произношу я. Я чуть было не взмолился: «Помогите!»
– Сесть! Встать! Сесть! Не двигаться! Не трогать штаны, пусть лежат на полу! Если у тебя башка не работает, мы у тебя его имя из задницы вытрясем или из яиц!
Не успеваю я сесть, как один из них уже вопит:
– Встать, бездельник! Руки за голову!
Внезапно в кабинете воцаряется тишина. Все замолкают, никто не двигается с места. Сейчас они на меня набросятся! Холодный пот выступает у меня под мышками, медленно стекает по коже до самых чресл, вызывает мерзкую щекотку. Стена передо мной растворяется в тумане.
Кто-то грубо трясет меня за плечо:
– Здесь не ленятся!
Я открываю глаза. Оказывается, я сижу, скорчившись, в углу, полуголый.
– А ну сядь на задницу! Пора заканчивать. Кто это был?
Кто это был? Кто полтора года тому назад, поздней осенью, тотчас после подавления восстания в Венгрии, шепотом поделился со мной в поезде безумными планами? У нас в стране никто не решался говорить громко. Все только шептали.
Призрачный попутчик вот-вот обретет отчетливые черты.
Прежде чем это существо рядом со мной зашептало, я опасливо покосился на артиллерийского офицера, который стоял у соседнего окна в нескольких шагах от нас и курил: вдруг он подслушивает? Мимо нас, пошатываясь, прошла какая-то женщина. Она направлялась в уборную, ее длинные серьги позвякивали в такт раскачивающемуся вагону. Ее тело так раздулось от скопившихся нечистот, что, протискиваясь, она невольно прижала нас к стене, хотя мы и распластались по обеим сторонам прохода. Это было под Блазендорфом. Когда она вышла из туалета, мы как раз проезжали Шесбург. В уборной она просидела так долго, что поезд успел преодолеть немалое расстояние. Ее живот заметно опустошился. Проходя мимо, она только чуть-чуть задела нас своим пальто из грубой шерсти.
Трое следователей нависают надо мной, столпившись у моего столика.
– А ну, говори! Говори!
Я извиваюсь ужом, расчесываю память до ран, но призрачный попутчик остается безликим.
– Мы сами назовем тебе его имя и уйдем спать.
Пауза.
– Ну, что ж, на сегодня хватит. Вот тебе имя, ты, несомненно, хорошо его знаешь…
Едва они успевают назвать моего попутчика, как у меня вырывается: