– А это не мой брат Курт-Феликс?
Они улыбаются, они почти лепечут:
– Да, да, конечно! Твой брат,
– Не может быть, – в ужасе отшатываюсь я, – это не он! Осенью тысяча девятьсот пятьдесят шестого года ему удаляли аппендикс! Но я действительно слышал об этом в поезде, осенью пятьдесят шестого. Вот только не помню, от кого.
Но я возражаю слишком поздно!
– Это был твой брат. Подумаешь, аппендицит! Сразу после операции соскакиваешь со стола и пошел себе гулять.
Они топят меня в этом словесном потоке, мы сидим лицом к лицу, до меня долетают брызги их слюны, изо рта у них валит пар, идет пена:
– Именно потому, что это твой брат, ты не хочешь в этом признаться.
– Мне не в чем признаваться. Он и правда мой брат!
–
Нет, они не лгут. Вероятно, так все и есть.
И внезапно картина проясняется. Это он! Безымянный призрак в поезде обретает отчетливые черты. Я точно узнаю их, это черты моего брата. Я вижу их столь же ясно, как во время драки, когда я подмял его под себя, и он, лежа подо мной, в бессильной ярости колотил меня своими бальными туфлями, которые держал в руках.
Именно он прошептал мне это опасные сведения. Кончик его довольно длинного, благородно очерченного носа двигался, как и всякий раз, когда он сообщал что-нибудь забавное. Я тотчас же заставил его замолчать: «Заткнись!» Его лицо исказилось, он разозлился, как всегда, когда ему казалось, будто я на правах старшего его опекаю. Он единственный из моего окружения знал о планах Тёпфнера.
–
– Ну, наконец-то, – радуются следователи, отодвигают стулья, снимают блокаду. – Подпиши только, и протокол готов.
Он не длинный, какая-нибудь страница. Так что достаточно одной подписи, которую я ставлю дрожащими пальцами. К подписи я по их команде присовокупляю привычную формулу: «Никем не принуждаемый, я сообщил правду и только правду». Вот так!
– А теперь еще один вопрос, чтобы мы могли убедиться в твоей искренности. Расскажи нам, расскажи нам все о… – Один из них листает черную книгу, лежащую на столе, – об одном человеке, например о Мелани Юлии Ингебург Конт де… Кноблок. Что она совершила противозаконного, чем она занимается. Ты же бываешь у нее в доме.
– Она – лояльная гражданка народной республики, увлечена правами человека, – механически говорю я.
– Что, эта сумасшедшая кошатница увлечена правами человека? Да она роялистка, мятежница и еще старая дура в придачу.
Она смеются. Смеются так, что от их смеха становится не по себе.
За окном занимается утро. Уже рассвело? «Рассвет наступает, когда в незнакомце ты узнаешь собственного брата». Еще не настолько рассвело.
И внезапно все тонет в полярном свете. Меня охватывает озноб. Недолго думая, я натягиваю штаны, отираю слезы и пот, сажусь за свой столик. Меня никто не останавливает. Трое следователей лениво разваливаются на мягких стульях. Велят принести кофе. Один из офицеров делает знак официантке. Та ставит передо мной крошечную чашечку, темно-синюю, с золотой луной и звездами, вроде тех, что стояли в комоде за стеклом у моей бабушки… Мы пьем кофе. В его аромате есть что-то меланхолическое. Напоминает об атмосфере, царившей в знаменитой фогарашской кофейне «Эмбахер». Эмбахер, поставщик королевского двора; королевский герб украшал каждый шоколадный шарик. Изящное платье сотрудницы Секуритате, которая приносит кофе в мой угол, явно скопировано с униформы тамошних официанток. Уютные кресла, множество посетителей, то и дело слышится «Добрый день!», «Сколько лет, сколько зим!», как это обычно бывает в маленьком городке.