Тесный дворик загромождали еще уборные и свинарник. Жилище для свиней отец сколотил из досок по всем правилам буржуазной архитектуры: с гостиной, спальней, передней, служившей одновременно и столовой, с туалетом, причем свиньи зачастую путали одно с другим. Однако отец тщательно следил за чистотой. Поэтому от нас, мальчишек, не укрылось, что свиньи, очевидно, ощущали некоторую неловкость, когда отец поручал нам вычистить навоз. Каждый вечер он, взяв фонарь, садился на стульчик в закуту и облегчал душу перед свиньями, повествуя по-саксонски о своей нелегкой жизни. С домашними животными и слугами полагалось говорить на диалекте. Слуг больше не было. Они исчезли вместе с господами. Свиньи остались.
Наконец все мы собрались и уселись за стол.
Поспорить о деньгах родители успели до начала пиршества.
– Куда ты опять дела все деньги, Гертруд?
– Это я у тебя должна спросить, Феликс, на что ты их потратил.
– Ты же знаешь, купил корм для свиней.
– На все деньги. А как же дети? Как же я?
– Этих трех свиней я завел ради детей. Иначе зачем бы я стал мучиться? Двух продам, чтобы оплатить высшее образование мальчикам и чтобы хоть как-то запастись дровами на зиму, а третью забьем и сами съедим. И потом, ты же знаешь, я распахал клочок земли под Альтбахом. Каждый день после работы отправляюсь прямиком туда и вкалываю, пока не валюсь с ног от усталости. Поле даст урожай через год.
– Хорошо, Феликс, я все это знаю, но мы не сводим концы с концами.
– Ты что, воровать прикажешь? Я и сам не знаю, за что хвататься, чтобы мы хоть как-то продержались на плаву. Хоть раз мне помог кто-то из мальчишек? Трое здоровых лбов… Носят мои штаны, утаскивают мои носки, мои рубашки, мое белье, надевают мои ботинки… Но хоть один хоть раз мне помог? Я вывез с поля сто двадцать тачек камней, целые телеги булыжников. А потом корзинами насыпал пахотную землю. А чего мне стоила глубокая вспашка! Мальчишки и слова-то такого не знают. Им все шуточки, лишь бы дурака валять. Только и делают, что разъезжают на велосипедах по округе. Это добром не кончится, помяни мое слово!
– А ты не каркай, Феликс. Тоже взял моду. Вечно ты придираешься к мальчикам, вот они и бегут из дома при первой возможности, потому что у чужих людей им лучше.
– Да что вы знаете о жизни? Я в восемнадцать лет уже успел повоевать в одиннадцати сражениях на Изонцо[150].
– Каждое лето мальчики зарабатывали деньги. Подсобными рабочими на стройке, белили хлева, резали торф, перегоняли скот.
– Вот именно. И что ты дала им с собой? Лучшие куски свинины.
До сих пор ужин протекал мирно. Каждый изо всех сил старался соблюдать приличия. Мягкий вечерний бриз, развеявший тягостную дневную жару, настраивал благодушно, в такую погоду хотелось обмениваться мыслями, хвалить и даже превозносить друг друга. Шелковица тоже участвовала в нашем пире. Что-то сорвалось с ее ветвей и шмякнулось на стол.
– Гусеница! – вскрикнула сестренка и уронила свой хлебец.
– Не может быть, – откликнулся Уве. – Это шелковичная ягодка.
Он нанизал голубоватого фруктового червя на вилку, сунул в рот и проглотил, хотя как будто содрогнулся при этом. И все для того, чтобы сохранить мир в семье.
Едва мы очистили тарелки и сказали отцу «спасибо», как тут же все разбежались. Мама сумела только настоять, чтобы мы помогли отнести в дом посуду.
Войдя с полным подносом в переднюю, я столкнулся с Куртом-Феликсом. В ярости он показал мне свои новые ботинки.
– Папа бросил свои грязные резиновые сапоги на мои новые ботинки! – Размахнувшись, он отправил сапоги отца, все в засохшей жиже, прямо во двор. – Ботинки из «Ромарты»! Они стоили целое состояние! Я за них вкалывал все каникулы. Вот как меня ценит твой отец!
Он говорил «твой отец», когда хотел подчеркнуть, что не имеет отношения к нашей семье. Его голубые глаза горели гневом. Бальные туфли он надел на руки, словно боксерские перчатки.
– Твой отец всегда мной недоволен, что бы я ни делал…
– Утихомирься, смотри, какой прекрасный вечер, успокойся, не порти нам настроение.
Но я напрасно его увещевал, он не унимался. Если нас во время ссоры заставал отец, это кончалось плохо. Поэтому я силой выпихнул его в гостиную. «Замолчи», – прошипел я. Сам того не желая, я его повалил на пол. Падая, он ударился затылком о прислоненный к книжным полкам мешок с мукой грубого помола. На нас посыпались книги. Я оседлал его, одной рукой защищаясь от его ударов, а другой зажимая ему рот и глядя при этом на «Желанное дитя» Ины Зайдель[151] и «Африканские игры» Юнгера[152].