Слишком поздно. У меня за спиной вырос отец. «Ну, разумеется, опять этот мальчишка!» Он хотел было меня оттолкнуть. Не сумев, он схватил иллюстрированную Библию и попытался через меня дотянуться до Курта-Феликса. Прочно удерживая брата на полу, я попытался утихомирить разъяренного отца. Тем временем вошла мама и молча опустилась на диван. Уве и младшая сестренка дополнили картину. «Вон отсюда! – крикнул я. – Это мужской разговор!» Отец, которому не удалось вмешаться в схватку, завопил на маму: «Это все твое воспитание, Гертруд!» Хотя она безмолвствовала, он зарычал на нее: «Ни слова!» И хотя она по-прежнему хранила молчание, закричал: «Не встревай, Гертруд! Не смей дрожать!»
Мой брат ретировался. В ту же ночь он ушел из дома.
Для начала Курт-Феликс поселился в подвале недостроенного многоквартирного дома у фогарашского вокзала. В воскресенье, около одиннадцати, мы с мамой навестили его. Я хотел перед ним извиниться. Но в итоге получился визит вежливости, продлившийся каких-нибудь четверть часа.
В подвале стоял густой табачный дым. В его клубах трудно было рассмотреть обстановку, но состояла она главным образом из двухъярусных железных коек. В качестве стола служила перевернутая тачка, поставленная в середине комнаты. Какие-то люди играли за этим импровизированным столом в карты, сидя на корточках на бетонном полу. Стульев не было. Когда мы вошли, они потушили сигареты и молча покинули помещение.
Наш Курт-Феликс лежал в постели еще в пижаме. На краешке его койки примостились двое уличных мальчишек с грязными ногами и блестящими глазами, и он кормил их печеньем. Завидев нас, он, демонстрируя воспитанность, уселся в постели. Под ним зашуршал соломенный тюфяк. «Садитесь!» – сказал он, сделав широкий жест. Но куда? Дети по-прежнему жадно жевали с открытым ртом. «Подвиньтесь», – приказал он, но те и не подумали послушаться.
Мы стояли. Разговор не клеился. Дым и запах несвежих постелей явно угнетали маму. Мы огляделись. В ногах постели мы заметили небольшой чемоданчик с его вещами, сложенными в безупречном порядке. «Он такой педант, – сказал мама на обратном пути, – весь в моего отца». Курт-Феликс по-прежнему запихивал цыганятам в рот сухое печенье, petit beurre, обмакивая его в сливовое повидло. Мама оставила рядом с подушкой банку яблочного компота и пирог-плетенку. Курт-Феликс сдержанно поблагодарил. Мы ушли. Он не стал провожать нас к выходу, снова лег на койку, сложив руки под головой, и воззрился в бетонный потолок.
Каждую среду он втайне от мамы приходил в Раттенбург и съедал обед, который подавала ему сестра.
Уезжая в Кронштадт, мой брат попал в лапы Петеру Тёпфнеру, и все из-за того, что замечтался и пропустил свою автобусную остановку. «Перебирайся лучше ко мне, – предложил ему приятель. – Пощади свою тетушку, у нее же и без тебя народу как селедок в бочке. Жить будешь у меня. Я и работу тебе найду. А отца у меня, слава Богу, нету».
От Тёпфнера мой брат через несколько месяцев съехал, когда тот привел домой девицу, оказавшуюся подругой моего брата.
После этого он сколотил себе в саду Дайкслеров, под окнами своей новой подруги, студентки консерватории Герхильд, хижину из досок, крошечную деревянную хибарку, в которой лежа могли поместиться полтора человека. Или любовники. Когда ее родители уехали в отпуск, они стали наслаждаться идиллическими ночами: Герхильд, стоя у окна, играла на скрипке его любимые пьесы, стремительные румынские танцы и задумчивые романсы. И то и дело исполняла мелодию «Две гитары у моря», которой мы научились у мамы. Но, когда кошек тети Мелани от всего этого охватила меланхолия, та спустилась в сад и, недолго думая, подожгла хибарку. «Вот наконец могу немножко поиграть в Нерона!» Над головами влюбленных, мирно дремавших в объятиях друг друга, стал потрескивать огонь. Кое-как брату удалось вынести из пламени свои пожитки. Герхильд спаслась в чем мать родила. А достойная дама в развевающейся ночной рубашке, озаряемая языками огня, безапелляционно изрекла: «Наша Герхильд еще слишком мала для грязных ночных игр».
На следующее утро в половине пятого брат постучался в дверь к Шёнмундам и предстал передо мной с опаленными бровями и закопченным лицом. Мать Аннемари только что убежала на фабрику. Аннемари спала. Курт-Феликс крикнул мне: «Что означает “
Мы примостились у чужих ворот в рубиновых отблесках лампадки, мерцающей на придорожном кресте, остро ощущая собственную бездомность. Я сам был гостем в хозяйском доме, спал в кухне, меня неохотно терпели, и чем же я мог ему помочь? Мы только лишний раз убедились, что с тех пор, как однажды ноябрьской ночью нас выгнали из дома со львом, мы остались совершенно бесприютными.