– Неужели такое возможно? – спрашивает лейтенант капитана.
– Тогда нам всем конец! – отвечает тот и набрасывается нам меня: – Не тебе нас учить! – Но не бьет.
Мое признание, что я служил связным у Энцо Путера, стало бы идеальным недостающим звеном в цепи доказательств и замкнуло бы ее без помех. Но они больше не пытаются его из меня выудить.
– Ты прочитал достаточно детективов, ночью, в постели под одеялом, при свете карманного фонарика, – об этом они узнали из моих дневников, которые я веду с детства, – а значит, знаешь, что твоих студентов можно осудить на основании свидетельских показаний. Они с легкостью будут доносить друг на друга. Саксонцы всегда были отъявленными трусами. Поэтому нам нужно, чтобы ты признал свою вину. Но ты мог бы облегчить свое положение.
– Отныне вы сможете с таким же успехом устраивать праздники, проводить литературные вечера, щеголять прогрессивными взглядами, распевать оратории в ваших реакционных церковных хорах в лагере под Периправой в дельте Дуная до конца ваших дней. Хотели и на елку залезть, и задницу не ободрать – вот и получите, пожалуйста, – издеваются они.
На следующий день – по ночам меня не трогают – они выкладывают еще один козырь:
– У нас есть показания твоей Аннемари. Она заявляет, – капитан Гаврилою размахивает бумагой, исписанной ее почерком, – что Энцо Путер завербовал тебя в качестве клаузенбургского агента.
– Она не присутствовала при нашем ночном разговоре.
– Но подслушивала у стеклянной двери между кухней и комнатой. Или ты станешь отрицать, что там стеклянная дверь?
Я не отрицаю, что там стеклянная дверь.
– Выходит, ты опять нам наврал: в ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года ты не обсуждал с этим западногерманским шпионом ваши сердечные дела, ты строил чрезвычайно опасные планы. Наверное, на кону стояло немало, не случайно же страстная женщина отказывается провести со своим возлюбленным последнюю ночь, а ведь они расстаются надолго, возможно, навсегда! И потом, одно то, что ты отрицал, будто знал о происках банды Тёпфнера, второго филиала западногерманской агентурной сети после Бухареста, убедительно доказывает, какую направленность на самом деле имел клаузенбургский кружок.
Что я могу на это сказать? Ничего, и я молчу.
Письма Элизы Кронер?.. Я отказываюсь прикасаться к ним в этих стенах. Обоим следователям остается только высмеивать меня:
– Надо же, встречаются каждый день, и через день пишут друг другу письма,
–
Тот кивает в знак согласия.
Лейтенант угрюмо добавляет:
– Да, эта девка научила тебя врать.
И спрашивает:
– Когда ты прочитал книгу «В стальных грозах»[156]?
Прошлым летом, это я точно помню. И говорю:
– Еще до прихода русских.
Они только недоумевающе смотрят друг на друга.
Я веду бесконечные диалоги с Элизой Кронер, обращаясь в пустоту или в стену соседней камеры. Временами я мысленно замолкаю, и тогда перед моим внутренним взором возникают чудовищные картины. Вот ее выгоняют на государственные плантации, где ее ожидает непосильный изнуряющий труд, вот под опаляющим солнцем Дунайской дельты лоскутами сходит ее алебастровая кожа, вот надзиратель толкает ее прикладом в спину, прикрытую полосатым халатом, или бьет велосипедной цепью за то, что она не вырвала на поле репы один чертополох. Несколько раз она, шатаясь, едва держась на ногах, проходит мимо меня. Обнаженная. Майор Винеряну сигаретой выжигает узоры на ее коже – это его любимое развлечение – над левой грудью сердечко, пронзенное стрелой, вроде тех, что влюбленные вырезают на деревьях. Мне приходит на ум, что сигарета раскаляется до температуры поверхности Солнца. Вот почему она рыдает в соседней камере! Иногда из сигарет егеря я выкладываю на конской попоне ее имя.
Я отчаянно хватаюсь за то, что гласные в имени «Элиза» совпадают с гласными в моем собственном. Вдруг это как-то защитит нас обоих? Больше я в это не верю.
Первое мая, День международной солидарности трудящихся, в этом году выпадает на четверг. По этому случаю следующий день объявлен государственным выходным. Может быть, нам дадут передышку. Праздники – время арестов. После них камеры заполняются мужчинами и женщинами, школьниками и юными девицами. Егерь с нетерпением ожидает, вдруг к нам поместят новенького со свежими новостями из вольного мира? На обед в окошечко передают праздничное блюдо – сладковатое жаркое из конины с остекленевшими картофелинами. На завтрак мы вместо мамалыги получаем по куску хлеба. Вечером надзиратели накладывают в жестяные миски по целой горе перловки.