Куда же было идти брату? Ему оставалось лишь скитаться, нигде не обретая пристанища. Идти в Танненау к бабушке он не хотел, потому что в лицо обругал дядю Фрица бесхребетным силезцем. А это было несправедливо: после ухода немецких войск летом сорок четвертого дядя записался в Чешский клуб, предварительно, подобно всем добрым немцам в Кронштадте и в Румынии, подарив портрет Адольфа Гитлера странствующему цыгану, или утопив в клозете, или спрятав в амбаре – до лучших времен. Отныне он расхаживал по Танненау с чешской кокардой на лацкане. Так что брань в адрес «бесхребетного силезца» была совершенно неуместна, а вход к дяде Двораку, тете Мали и Гризо брату теперь был заказан.
Курт-Феликс поднялся и умылся водой из колонки у ворот. Из кармана штанов он достал зубную щетку, из рюкзака – мыло и бритву. Пока я поливал ему на руки тоненькую струйку воды, он смывал с себя следы прошлой ночи. Потом вскинул рюкзак на плечо и вразвалочку двинулся прочь по переулку. Прежде чем он скрылся вдали, я крикнул ему вслед: «Когда поселишься где-нибудь, дай мне знать!» Я кинулся в дом, прокрался в комнату и проскользнул к Аннемари под одеяло. Она зевнула и спросила:
– Что случилось?
– Это ядовитые грибы, – сонным голосом откликнулась она.
В переулке рабочие торопились на фабрику. А у нас, студентов, были каникулы.
Что за странное выражение: уложить на обе лопатки. А антоним какой? «Поднять и поставить»? Я сижу на цементном полу камеры в одуряющей жаре и жду, когда за мной придут.
На каждом допросе я требую отозвать мои показания. Недавно к моим следователям во время дневного допроса присоединился еще один лейтенант. Егерь знает, кто это. Зовут его Скайэте. Не такой щеголеватый и франтоватый, как капитан Гаврилою. И с грамматикой обращается прихотливо. Однако они не разрывают бумагу у меня на глазах, а велят сказать, откуда у меня такая информация:
– Ты знаешь обо всем этом, ты же сам признался. Говори, от кого?
И делают следующий вывод:
– О заговоре Тёпфнера мог быть осведомлен только его участник. Значит, ты участвовал в этом заговоре, как и в клаузенбургском кружке. Тем самым мы доказали, что это преступная организация. Или все как-то иначе? Ты у нас то бандит, то революционер. То обманщик, то честный человек. Что ты на это скажешь?
Если поначалу я страстно негодовал: «Вы ошибаетесь, у нас не было никакой тайной организации, сравнивать нас с будапештским кружком имени Петефи просто нелепо!», – то теперь просто произношу механически, хриплым голосом: «Это неправда, это не так!»
У студента-историка Нотгера Нусбекера, который исполняет обязанности секретаря студенческого кружка и специализируется на археологии и палеографии, нашли картотеку с именами и данными всех его участников, составленную на кириллице. Мало того, офицеры, положив передо мной на стол, перелистывают четыре его дневника. Я их не читал из страха, и не только: потому что написан он русскими буквами и потому что я и так знаю, что речь там идет о несчастной любви автора к кузине Эмилии.
– Тем самым однозначно доказано, что он – ключевая фигура заговора.
– Да он и воды не замутит, живет в доисторическом прошлом, даже не знает, какой нынче день. На кириллице он писал, чтобы поупражняться в старославянском.
– Как благородно! Ты всех хочешь защитить! Прямо какой-то Господь Бог саксонцев. Но видишь ли, вашему Господу Богу на вас плевать.
– Вот именно, – отвечаю я. – Потому-то я и не Господь Бог.
Ночью капитан Гаврилою обрушивает на меня целый вал имен: Ахим Биршток, Нотгер Нусбекер, Гунтер Райсенфельс, Армгард Дайкслер, Паула Матэи, Теобальд Вортман. Что мне известно об их подрывной деятельности? Поскольку кожа на голове у меня горит, я выбираю оплеухи: «Все они – молодые коммунисты». Пока он отвешивает мне одну затрещину за другой, я всеми своими рубцами и ссадинами ощущаю былую близость друзей, а в покалывающей боли различаю приступ счастья, вроде того, что охватил меня от внезапного прикосновения к теплой коже Армгард, когда она вела мои пальцы к сокрытой тайне тайн своего тела. Однако ночной следователь устал. Он дает мне последнюю пощечину. Зевая, отпускает меня хлопком в ладоши. Я соображаю, что он назвал всех, кто помогал тогда Дайкслерам, кроме Аннемари.
Передо мной кладут письмо Винтилэ Сэвеску, бухарестского друга из того кружка, участникам которого Аннемари сразу же представила Энцо Путера. Винтилэ пишет, что двенадцатого ноября в поезде «Кронштадт – Бухарест» встретился с доктором Путером и что они отлично побеседовали о будущем объединенной Европы.
– Повсюду этот спрут, этот чрезвычайно опасный агент империализма, протянул свои щупальца, – язвительно замечает лейтенант Скайэте.
– Цель всемирной истории – создание объединенной социалистической Европы, – говорю я.
– Но не при главенствующей роли Америки.
– Согласно Марксу, Америку, страну развитого капитализма, может первой ждать крах. И тогда она еще раньше Европы станет социалистической.