Красные перчатки полностью

Время тянется невыносимо. Из коридора иногда доносится шарканье, утром, днем, даже ночью, но неизменно мимо нашей двери. Егерь грустит. Ловит мышей и топит их в ведре с мочой. Устав от безделья и тщетного ожидания, он ловко, как гимнаст, влезает на привинченный к стене столик и пропихивает мышь через отверстие в проволочной сетке на карниз нашего похожего на бойницу окна. Черенком столовой ложки он отогнул проволоку, протолкнул мышь и уничтожил следы преступления. Теперь он бодро колотит в дверь с воплями: «Там, наверху, мышь!» Мышь с писком носится по карнизу, не решаясь спрыгнуть в бездну. Смотритель тюрьмы, приплясывая, является к нам в камеру в сопровождении дежурного офицера. Оба переминаются с ноги на ногу.

– Как это случилось? Ты же егерь?

– Я специализируюсь не на мышах, а на диких кабанах, – гордо заявляет тот. – На моем счету триста тридцать шесть кабанов. В том числе пять, что я уложил вместе с министром внутренних дел товарищем Дрэгичем.

Но офицеры не склонны слушать охотничьи байки. Стуча каблуками, они уходят из камеры. Снаружи по лестнице взбирается пожарник и снимает мышь.

Наконец вскоре после полудня, когда за стенами нашей темницы стихли восторженные крики «ура» и умолкли радостные марши, гремят засовы. Мы становимся лицом к задней стене, егерь дрожит от нетерпения. Однако дверь не захлопывается, и никто не командует: «Повернуться!» Наоборот, кто-то жалобным голоском просит помощи и совета. Это непоседливый смуглый надзиратель, которого мы прозвали «Мышиные глазки». Он маленького роста, кончиком носа едва достает до кормушки в двери. Заботливый отец семейства, он иногда прячет украденные куски выдаваемого арестантам серого мыла над дверью рядом с лампой.

Но кто же стоит между койками, печально покачивая величественной главой, взирает на нас воспаленными глазами, с чьей морды стекают сопли? Это настоящий живой олень. Любимец коменданта Крэчуна. Этот благородный зверь занедужил, измучен насморком и поносом. Егерь – его последняя надежда на спасение. А не то «шеф» с надзирателя шкуру спустит. Его темные глаза испуганно бегают, не в силах ни на чем остановиться. А егерь тает от счастья. Он обнимает оленя, который с трудом держит голову, целует его в грязную морду, ласково утешает, повторяя: «Все будет хорошо». Он решает, во-первых, дать дорогому пациенту обильное питье, растворив в воде таблетки пенициллина. Надзиратель бесшумно удаляется, оставив дверь открытой настежь. Торопливо возвращается, семеня, тащит целых два ведра воды. Все потребное для лечения есть. Олень выпивает ведро. После этого егерь стирает носовым платком надзирателя всю слизь и грязь с пасти и заднего прохода зверя. С вымытой мордой, прочищенными ноздрями, вытертой задницей редкий гость удобно устраивается у нас в камере. Мы освобождаем ему место.

Он утомленно ложится, церемонно положив голову между передними ногами, но не опуская на пол царственные рога. И погружается в сон.

От оленя поносом заражается уже егерь. Надзиратель галопом тащит его в уборную. И тотчас возвращается, бедняга, в своих войлочных туфлях. Хочет закрыть дверь в камеру, но тут вспоминает: «А как же олень, Cerbul»? Он входит в камеру, с отсутствующим видом поворачивается на сто восемьдесят градусов, прижимает руки к вискам. И садится рядом со мной на койку. Мы дружно бережем сон больной твари. Кажется, мой сосед по койке тоже не прочь у нас обосноваться. Он откидывается назад, закрывает глаза, глубоко вздыхает и шепчет мне на ухо: «Как же вам тут хорошо… Едите, пьете, спите, даже пальцем шевелить не надо. Никаких усилий, nici un efort. Вас даже в уборную водят, только извольте ноги переставлять. А вот нам зато…» Тут он вздрагивает, прислушивается к звукам, доносящимся из коридора, вскакивает. Я успокаивающе кладу руку ему на плечо, поправляю на нем форменную гимнастерку, ободряюще киваю: «Totul este bine!»[157] И прошу его снова сесть. «Zeu, ей-богу!» – шепчет он, выпрямившись и сидя на краешке койки, как будто он один из нас. Я хочу выведать у него кое-что, не подвергая его опасности. Показываю в сторону открытой двери на камеры напротив и спрашиваю: «Из Клужа?» Он какое-то время соображает, а потом качает головой. В коридоре раздается стук егеря. Тюремщик стрелой уносится к нему. Он моментально приводит на буксире егеря, как и он сам, порядком запыхавшегося. Он срывает с егеря очки: «Repede, repede!» Если кто-нибудь из начальства заявится… Однако олень не трогается с места. Тщетно мы уговариваем его выйти. Он мотает головой, скрежеща рогами по койке. Солдату приходится за хвост вытаскивать его из камеры. Последнее, что мы успеваем увидеть, прежде чем за ним захлопывается железная дверь, – это его меланхолические глаза.

– Мышь, потом олень… Вот так Первое мая! – внезапно восклицает егерь и разражается слезами.

Я сажусь на пол, еще хранящий тепло оленьего тела. Праздник рабочего класса.